Чтение онлайн

Самое тяжелое и очевидное последствие вовлечения детей в секты – разъединение семьи. Согласно Конвенции о правах ребенка, всякая семья имеет право на единство. В этом пункте сектам может быть предъявлено юридическое обвинение. С точки зрения единства и преемственности психологической жизни семьи лучше, чтобы её члены исповедовали одну и ту же религию.

Агрессивные культы разрушают личностный контроль человека, делают его абсолютно зависимым от общины, приводят к высокой невротизации и стимулируют страх оступиться, согрешить, провиниться прежде всего перед окружающими ребенка взрослыми, которые берут на себя миссию судить и контролировать поведение любого члена общества, выдвигая в качестве идеальных простые, неоспоримые ценности.

Говоря языком психологов, в ребенке взращивают недоверие к самому себе, его учат воспринимать себя как существо слабое, неустойчивое, а самые сокровенные надежды связывать с ограниченной жизнью общины.

Много лет, отправляясь в экспедиции в разные страны, я наблюдала за религиозной жизнью россиян в разных точках планеты, посещала молельные дома и православные храмы разных деноминаций. Только в Париже их четыре! А в Сиэтле 47 молельных домов наших сектантов, эмигрирующих в США. Мы знаем о нашей еврейской эмиграции, так называемых религиозных беженцах («так называемых» – потому что советские евреи были и оставались образованными атеистами, даже переехав на постоянное место жительства в США, получив существенную поддержку, в том числе и материальную, от еврейских общин). Но вот о другом, гораздо более многочисленном потоке настоящих религиозных беженцев, сектантов из Украины, у нас не знает почти никто. Одна из причин: в отличие от евреев, которые привлекают к своим проблемам мировую общественность, украинские сектанты исповедуют скромность, скрытность, недоверие к «чужакам» и стараются держаться подальше от больших городов – «рассадников дьявольской цивилизации».

Я не пожалела времени и, под видом неофитки, посетила несколько воскресных служб в Сиэтле. Одно дело – отмахиваться от сектантов, другое дело – понять структуру секты, образ жизни ее обитателей (обряды, психология, отношения внутри секты). Служба в таких приходах напоминает языческие праздники – с песнями, славящими Бога.

Политика общины зависит в значительной мере от личности пастора, его влияния и авторитетности. Методы, которые используют пасторы, сильно варьируют от прихода к приходу. Темы проповедей самые разные: «Опасность образования», «Интернет как орудие дьявола», «Смерть

Христа», «11 сентября и конец света». Они в целом отражают настрой общины против изысков цивилизации, образования, техники, кроме того, там очень сильны антимусульманские настроения и гордость принадлежности к «правильной церкви».

Одна из основных целей пасторов в эмиграции – поддержание позитивного образа общины как беспроблемной и успешной, что очень важно с точки зрения мимикрии под американский стандарт. Я слышала вещи, которые никак не согласуются с действительностью, например – «Наша церковь одна из самых образованных. Восемь из наших женщин собираются стать медсестрами. Четыре парня – программисты в Майкрософте».

Но однажды мне пришлось активно вмешаться в деятельность секты так называемого харизматического, радостного культа. Более того, мне пришлось бросить все дела и отправиться на встречу с пастором крепкого сложения, лет 45. Но требовалось вмешательство извне.

19-летний юноша, россиянин, бросил свою семью, отца и мать, чтобы уйти в украинскую религиозную общину, секту. Два года он где-то пропадал. Родители, занятые на работах, как все вновь прибывшие эмигранты, думали, что он проводит время с русскими юношами и девушками. Они выехали из Тюмени, чтобы спасти ребенка от армии. А потеряли его в сетях соотечественников– сектантов.

Родители обратились ко мне как единственному русскоязычному специалисту в надежде восстановить единство семьи. К этому времени пастор запретил юноше визиты к психологам и внушил, что они могут применить особые средства гипнотического воздействия. Приглашать юношу на встречу было делом безнадежным. Решено было ехать через весь Сиэтл, в жару, два часа в воскресный день по пробкам, чтобы успеть к концу проповеди.

Дорога была пустынной, родители не спали всю ночь, поэтому выехали рано и прибыли не к концу, а к началу службы. Празднично одетые, на машинах (как правило, ярких цветов – красного, голубого, серебристо-белого), женщины в косынках с люрексом, некоторые в вечерних платьях, люди собирались на проповедь как на праздник. Вокруг была слышна украинская речь, люди целовались при встрече. Службу вели сразу несколько пасторов, одетых в дорогие костюмы, при галстуках. Сама церковь явно новая, казалось, еще немного, и запахнет краской, этакий новомодный дом культуры с витражами, сценой с несколькими микрофонами, роялем слева. На трибуну всходили один пастор за другим и зычными голосами читали по написанному ими заранее тексту проповедь. Задача явно состояла в том, чтобы довести паству до высокого энергетического состояния. На втором часу этого «митинга» некоторые плакали, кто демонстративно, а кто и в самом деле находясь в экстатическом состоянии.

Мать юноши, из-за которого мы попали в эту историю, шептала мне на ухо «Смотрите, они же ненормальные. Это еще ничего. А бывает, такой вой стоит…» Наконец мы разыскали глазами ее сына, который оказался где-то среди младших подростков. Но как только он увидел свою мать, сразу сорвался с места и стал пробираться к выходу. Мы устремились за ним. Удаляясь, он прятал глаза, отворачивал голову и если и смотрел вперед, то разве что на свой пупок, избегая, таким образом, гипноза, как и учил пастор. Он бежал напрямик, через газоны и строго расчерченную парковочную стоянку, исчез, только мы его и видали.

Все, что я могла сделать, так это поговорить с пастором, чтобы понять его позицию. Но тут реакцию ужаса и протеста выдала мать. Она кричала, что ни за что не будет разговаривать с человеком, который увел ее сына, что она его убьет, церковь сожжет, и дело с концом. «Хорошо, – сказала я, – пойду одна, а вы меня подождите». Проповедь к этому времени закончилась, и люди выходили из церкви, целуясь и приветствуя нас. «Вiтаэмо!» – и целуют. «Что они говорят?» – «Они приветствуют нас на украинском языке». Она в ужасе бежала. Через две минуты, обцелованная прихожанами, я осталась одна у выхода из молельного дома, дожидаясь пастора.

Разговор с пастором длился около часа. Он вел себя внешне лояльно, стал как-то сразу уверять, что всегда пытался вернуть мальчишку домой, но тот не хотел, привязался. Что он запрещал ему ходить по домам проповедовать: юноша, зараженный религиозной идеей, одержимый в своем желании служить общине, ходил по домам, призывал к служению Господу, раздавал агитационную литературу. «Он – маньяк, я считаю, что он еще не окреп духом, чтобы проповедовать». Вроде разумно. Однако он не был искренен, пытался выиграть время, чтобы ретироваться, оставив впечатление вежливого человека.

Мать, маячившая где-то вдалеке, медленно приблизилась, и, наконец, присела на лавочке невдалеке. Смотреть на нее было больно. Они сцепились. «Зачем вы забрали моего сына?!» – «Он сам ушел от вас. Все начинается с семьи». – «Вы даже не даете нам уехать». – «Пожалуйста, пусть едет! Психолога тут привели..». С трудом удалось заставить их говорить мирно. Вскоре мы заметили и юношу, обеспокоенного происходящим. Пастор позвал его, и тот, по-прежнему отворачивая голову, приблизился. «Я всегда говорил тебе, что мать – это святое! – нарочито, с пафосом провозгласил пастор. – Мы поговорим с ним, когда он придет ко мне на беседу». Оказывается, помимо проповедей, каждый вторник парень ходил на проработки. «Почему вы не установили контакт с родителями, как только поняли, что парень ходит к вам тайком от отца с матерью?» – «Ему девятнадцать лет. Он уже сам может распоряжаться собой. Потом, было ясно, что родители будут против». – «Но это их семейное дело. Давайте не преувеличивать семейные проблемы. Они приехали сюда, чтобы спасти парня от армии, а потеряли его по другим причинам. Причем навсегда». – «Он уйдет от нас, как только захочет. Никто тут насильно не держит». – «По внешнему виду понятно, что он находится под воздействием. Он прячется, заговаривается. Взгляд остекленевший». – «У нас много молодых людей. Он один такой попался. Волочится за младшими, сам ничего путного придумать не может». – «Зачем вы берете у него родительские деньги?» – «Никто у него ничего не брал. Пора уже зарабатывать самому. Моя задача найти ему работу и женить». Разговор становился все более жестким. Наконец, он раздраженно и прямо сказал, что власть над парнем он терять не намерен.

Мать и сын плакали, обнявшись, но ясно было, что пастору достаточно было лишь сказать слово, чтобы сын бросил мать и подчинился его команде. Отца юноша игнорировал. Ненавидел его с детства.

Данный разговор воспроизводил типичный набор аргументов и контраргументов между пастором и неверующими родителями. Случай этот был не единственным в постсоветской эмиграции. Говорили, что молодежь, как правило юноши, попадают в секту, бросают родителей, предварительно вынеся из дома деньги и ценности, отдав их в общий коммунальный котел. Испытывая эмоциональный голод, дети эмигрантов откликаются на любой призыв и внимание со стороны, легко поддаются агитации, начинают бродяжничать, теряют интерес к светской жизни и просто волочатся за кем-то из младших прихожан, у кого на них есть время и на кого они еще производят впечатление своим геройским уходом от мирских забот.