Чтение онлайн

Вслед за этим очень кратким, с исторической точки зрения мимолетным, периодом наступает очень длительный этап гонений, когда по пословице «не до жиру, быть бы живу». Это очень драматичное и напряженное время, когда было добровольное мученичество и отступничество, были отречения и покаяние в отречениях. Богослужение не могло свободно и плодотворно развиваться, обогащаться какими-то поэтическими творениями – вопросы перед Церковью стояли другие, простые и острые. Как ты будешь молиться, христианин, зная, что тебя в любой момент могут схватить и повести на казнь, на мучения, да еще вместе с тобой и близких? Какой Устав, правило молитвы, нужен Церкви в это время? Принимать ли в общение тех, кто отрекся от веры, а потом раскаялся в этом, или не принимать?

Если говорить о классической литературе, наверное, наиболее живо об этой эпохе повествует роман Генриха Сенкевича «Камо грядеши». Читая его, можно приблизительно себе представить, как живут гонимые государством христиане, как они собираются за городом – там, где не схватят или, по крайней мере, не сразу схватят, там, где вместе можно молиться, петь псалмы и гимны Христу.

И мы можем попробовать представить себе, какими могли быть составные части богослужения эпохи гонений: с одной стороны, говорить об этом рискованно, потому что сведения о литургической жизни Церкви II–III веков крайне скудны; с другой стороны, логика жизни первых христиан достаточно ясна.

Первое, основа всего – это Евхаристия, там, где можно ее совершить: в домах, пещерах, подземельях (храмы появляются в краткие периоды относительного спокойствия от преследований). Без Евхаристии Церковь не живет ни года, ни недели, это начало и конец, источник веры и подвига и их венец. Наряду с псалмами Давида, которые никогда из церковного обихода не исчезают, в этот период появляются первые христианские гимны.

Образ Святой Церкви.

Икона. XIX в.

Древнейшими песнопениями из тех, что до нас дошли, являются песнопения «Свете тихий» и «Слава в вышних Богу» (или великое славословие, как оно сейчас называется). Что говорит за их древность? Гимн «Свете тихий» не имеет доказанного авторства – за давностью лет забыто имя того, кто его написал. А великое славословие настолько высоко было поставлено, настолько велика его мощь, что в древнейших источниках оно приравнивается к текстам Священного Писания как одна из библейских песней [21] (таких текстов выделялось из текста Библии несколько, всего около двух десятков). Это гимны не просто хвалебные, они – ликующие, рожденные из благодарной души, из торжествующего и поющего сердца, для которого мир теперь одухотворен, осмыслен и обожен. Мироощущение первых христиан, ликование, звучащее в обновленном Воскресением Христовом мире, мы можем почувствовать в этих древних песнопениях.

Наряду с гимнографией – поэзией церковной – громадное влияние и значение для раннехристианской Церкви имеет проповедь. В жизни христианской общины первостепенна проповедь о Христе, и одним из важнейших событий является встреча с проповедником, с учителем — апостолом или спутником апостола, пресвитером или епископом, поставленным апостолом. Место проповеди было гораздо более значительным, чем в привычном для нас сегодня богослужении, хотя нельзя сказать, что современный мир менее в этой проповеди нуждается.

Итак, круг вопросов горячей, острой эпохи гонения очень разнообразный, очень интересный, но богослужебные вопросы здесь не на первом месте. Уже есть сокровище церковной мысли, церковного творчества, но еще нет Устава, за который надо бороться, который надо изучать или в который надо вникать.

Но все-таки период испытания огнем и мечом заканчивается: после провозглашения Миланского эдикта 313 года Церковь получает свободу – начинается новое испытание. Это испытание свободой. И «объятиями» Империи.

Надо сказать, что каждый из названных этапов знаком на личном опыте любому христианину. Человек, крестившийся во взрослом возрасте, переживает «харизматический» период, когда еще не ощущается нехватка каких-то точных знаний, когда все дается радостно и легко, – душа захлестывается действием благодати. Затем следует время испытаний, которые могут быть как внешними – гонениями от близких или от чужих, так и внутренними – периодом сомнений, неудач и падений. И наконец, искус свободой и внешним спокойствием тоже знаком и человеку конкретному в его жизни, и Вселенской Церкви в ее истории. Чем интересны и важны такие аналогии? Тем, что, оказывается, ни один вопрос церковной истории – и, в частности, истории богослужения – не остается для нас каким-то внешним знанием: мы можем пережить его, прочувствовать как имеющий отношение лично к каждому из нас.

Итак, период внешнего торжества веры несет в себе и особые, благоприятные условия для развития богослужения, и определенный набор проблем.

Святые Константин и Елена.

Икона. XV в.

Как только появляется свобода в исповедании христианства, часть христиан уходит в пустыню. Почему? Раньше жизнь среди враждебного мира сама по себе была подвигом, требовавшим от христианина безвозвратной, всецелой верности Евангелию, даже до смерти. Компромисс был невозможен: было, по большому счету, только «да» (за которым стояла готовность на мученичество) или «нет». Теперь же мир перестает быть внешне враждебным христианству: можно строить храмы, рукополагать епископов и священников, открыто исповедовать свою веру. Авторы тех времен пишут, что в Церковь хлынуло огромное количество людей, ставших христианами «заодно» с императором. И сразу же из христиан выделяются люди, которых такое комфортное существование в мире, «во зле лежащем», не устраивает. Эту страшной волной набегающую стихию враждебного мира, как будто ставшего союзником христианства, на деле же – никогда им не бывшего, они, первые христианские отшельники, очень хорошо чувствуют. Чувствуют и – уходят из мира в пустыню (мы помним, что пустыня – это место пустое, без людей). Так зарождается монашество.

Зарождение монашеской жизни имеет своим следствием неизбежное появление монашеской молитвы — иной, другой молитвы. Она не враждебна, не противопоставлена молитве общин, молитве христиан, живущих в городах, но она является отражением нового опыта, а в рамках истории православного богослужения – своеобразным новым этапом развития: мы увидим, что в будущем, несколько веков спустя, монашеская молитва будет иметь решающее значение. Монашество, по крайней мере в своих декларациях, стремилось осуществить Евангелие в его абсолютном виде. Существование людей, вырвавшихся из закона времени, закона плоти, закона мира, всегда очень волновало христиан. Если ревностный человек-мирянин не мог сам уйти в монастырь, то он свою жизнь, свою молитву, свой уклад жизни стремился хотя бы приблизить к монашескому идеалу. В Древней Руси по домам вычитывались последования дневного круга: полунощница [22] — как утреннее молитвенное правило, повечерие [23] – как вечернее правило. Русские цари и люди знатных сословий – мы это знаем из документов и из художественной литературы – ежедневно посещали богослужения: сходить к заутрене, к обедне было естественной, обыденной частью дневного распорядка. Так выражалось, хотя бы внешне, через продолжительность церковных служб, стремление мирян к идеалу постоянной молитвы – цели и венцу напряженной подвижнической жизни монахов.

Как молились первые монахи? Определенно об этом судить невозможно, но, вероятнее всего, основой молитвы было пение псалмов и чтение Священного Писания. Священное Писание не только читалось, но и пелось – те отрывки из него, которые повествуют не о событиях Священной истории, а о высоких состояниях человеческого духа. Монахи называли такие тексты «твердой пищей» – словом, изреченным Духом Святым, в противовес стихам и гимнам, составленным церковными поэтами. В монашеской среде была заметна даже некоторая враждебность к гимнографии как явлению вторичному по сравнению со Священным Писанием.

Чуть позже, помимо отшельнического монашества, возникло монашество общежительное, стали появляться монашеские общины, среди которых наиболее известной была знаменитая Лавра преподобного Саввы Освященного, основанная в конце V века. Эта монашеская обитель дала самую мощную, самую влиятельную на православном Востоке богослужебную традицию – Иерусалимский устав. Впоследствии, хотя эта традиция и прекратила свое существование, она успела значительно повлиять на традиции других христианских областей и благодаря этому прошла через века: так, Устав, по которому – на уровне декларации, поскольку исполнить все его требования в современной практике просто невозможно, – осуществляется сегодня богослужение в Русской Православной Церкви, не случайно называется Иерусалимским и соединяет себя с самой авторитетной, палестинской, традицией.