Чтение онлайн

Кстати, в разглашении сведений о российско-южнокорейских связях, о чем, собственно, первоначально в информации посольства шла речь, я даже не обвинялся, а утечка материалов по Северной Корее, как выяснилось в суде, продолжалась и во время моего пребывания в «Лефортово»

[70].

Для того чтобы показать свой успех, ФСБ не жалела ярких красок и превосходных степеней в описании меня и моей хоть и руководящей, но весьма скромной должности в МИДе. С ее подачи «Независимая газета» утверждала: «Арестованный органами ФСБ по обвинению в шпионаже заместитель директора Первого департамента Азии МИД РФ Валентин Моисеев являлся крупнейшим российским специалистом по Северной и Южной Корее и фактически единолично формулировал позицию МИДа в отношении Сеула и Пхеньяна, так как дипломатов такого класса там больше нет»

[71] и, разумеется, по мнению сотрудника ФСБ, «равного ему по ценности агента у них [южнокорейцев. – В. М.] нет и не было»[72]. Из газеты «Российские вести» со ссылками на «откровенную беседу» с контрразведчиками можно узнать, что «Моисеев – личность незаурядная, видный специалист-кореевед», что «у южнокорейских спецслужб появился первоклассный источник секретной информации»[73].

Возня ФСБ вокруг южнокорейского посольства проходила на фоне раздражения властей от агрессивного и бесцеремонного поведения южнокорейцев в России. Специалистам было понятно, что и кто стоит за вдруг проснувшимся интересом российских СМИ к событиям 1983 года, за дорогостоящими экспедициями журналистов к месту падения пассажирского самолета в океане. Или за тем вниманием, которое неожиданно стали привлекать лесозаготовки, осуществляемые на территории России северокорейцами, тихо, кстати, свертываемые ко времени пробуждения «внимания».

Трудно понять с позиций целесообразности истинные цели передачи в 1994 году шифрпереписки Москвы и Пхеньяна накануне и в годы Корейской войны. При том, что все остальные государства, причастные к тем событиям, держат свои материалы в секрете.

Первый сигнал «угомониться» для южнокорейцев прозвучал в октябре 1996 года, когда во Владивостоке неизвестными был убит в подъезде своего дома вице-консул, советник генерального консульства Республики Кореи в этом городе Цой Док Кын.

На Дальнем Востоке у корейцев свои интересы, обусловленные историей и заходящие столь далеко, что даже на официальном уровне они не раз заявляли, что после объединения страны они могут и не согласиться с существующей российско-корейской границей, согласованной с КНДР.

Сигнал не был понят. Южнокорейцы наивно предлагали финансовую помощь для раскрытия преступления, полагая, что неудачи в поисках преступника объясняются недостаточным финансированием розыскных служб.

Нужно было как-то поставить южнокорейцев на место. Громкий шпионский скандал был как нельзя кстати и, похоже, решения, связанные с ним, принимались без особых сомнений.

Размышляя над произошедшим, я не могу не отметить, что моя должность в МИДе не пустовала ни минуты. Меня сменил Георгий Давидович Толорая – дипломат «российского призыва», начавший карьеру перед распадом Советского Союза сразу с должности начальника корейского отдела в МИД РСФСР не без протекции своего тезки заместителя министра иностранных дел России Георгия Фридриховича Кунадзе. Когда-то мы вместе работали в ИЭМСС, потом в Пхеньяне – он там был в Тогпредстве. Я даже давал ему рекомендацию для вступления в партию, куда его, правда, не приняли. Зато потом он козырял тем, что в партии никогда не состоял, не уточняя, по какой причине.

Вернувшись в марте 1998 года из Сеула, где был советником-посланником, он четыре месяца был в отпуске, отказываясь от других предложений, выжидая и добиваясь назначения именно в Первый департамент Азии на должность не ниже заместителя директора. До этого он предлагал мне поменяться местами, поехать советником-посланником в Южную Корею и освободить должность в Москве, но это не входило в мои планы.

И выжидал Гера, как выяснилось, не напрасно. Вышел он на работу, как и хотел первоначально, в должности заместителя директора 1ДА с неясным кругом обязанностей, вроде бы специально введенную для него. А через четыре дня меня арестовали: отпала необходимость в дополнительной должности, определился и круг обязанностей.

Случайность? Совпадение? Возможно. Но уж какое-то странное и зловещее, предопределенное.

ФСБ с самого начала запустила в прессе широкую кампанию по пропагандистскому обеспечению своей акции по выдворению из страны Чо Сон У и моему аресту. Цель этой кампании, как представляется, заключалась в том, чтобы путем нагромождения небылиц оправдать свои действия, направить общественное мнение и предстоящий суд в русло своей версии произошедшего. Первое и главное, что утверждалось, – это задержание нас обоих с поличным и собственное признание обоих в шпионаже, наличие у ФСБ неопровержимых свидетельств этому.

В первый раз моя фамилия прозвучала в новостях радиостанции «Маяк» со ссылкой на «анонимный мидовский источник» на следующий день после ареста – 4 июля 1998 года. Газеты со ссылками на ФСБ пестрели подробностями «шпионской деятельности». По всем каналам телевидения многократно показывали черно-белую оперативную видеозапись нашей с Чо прогулки возле ресторана «У Пиросмани», выдавая ее за «конспиративную встречу» и соответственно комментируя. Лишь одно издание, журнал «Итоги», вспомнило, что существует презумпция невиновности, не позволяющая ФСБ самочинно называть кого-либо преступником: «Арестованного сразу „засветили“, назвали по имени и фамилии, никакой презумпции невиновности не соблюли»

[74].

А между тем газета «Сегодня», анализируя шпионский скандал между Москвой и Сеулом, писала: «Все началось с ареста в Москве в ночь с 3 на 4 июля сотрудниками ФСБ высокопоставленного работника МИД РФ Валентина Моисеева. Моисеева пришли „брать“ в его же собственной квартире, где вместе с ним находился советник южнокорейского посольства Чо Со У, который официально числился сотрудником южнокорейской спецслужбы Агентства планирования национальной безопасности. Как полагается, был проведен обыск, и, как потом заявили в ФСБ, в портфеле Чо Сон У были обнаружены „секретные документы российского МИД“, которые гражданин Моисеев „систематически предоставлял южнокорейской разведке“… Кроме „огромного политического и экономического ущерба“, который, по словам ФСБ, наносил отчизне „шпион Моисеев“, его арест и высылка южнокорейского „дипломата“ может нанести не меньший, а, возможно, и больший ущерб»

[75].

По сведениям «Коммерсанта», «чиновник [то бишь я. – В. М.] аккумулировал на компьютерной дискете информацию экономического характера… В июне российский и корейский дипломаты несколько раз встречались в оживленных местах столицы. Во время одной из таких встреч сотрудник МИДа получил от корейской спецслужбы очередное задание: собрать сведения о планах России по взаимодействию с южнокорейскими фирмами (прежде всего автомобилестроительными)… У Чо Сон У изъяли компьютерную дискету, которую информатор успел ему передать… Российский гражданин уже на первом допросе признался, что был завербован южнокорейской разведкой и систематически предоставлял ей конфиденциальную информацию»

[76].

По сообщению газеты «Труд», «на первом же допросе он [я. – В. М.] не стал отпираться и сознался в работе на южнокорейскую разведку, которую на протяжении последних лет систематически снабжал сведениями, относимыми по законодательству РФ к разряду „государственной тайны“. Сюда входили, среди прочих, шифрпереписка российского МИДа со своими посольствами в КНДР и РК, нюансы политики РФ в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а также данные о подходе Москвы к развитию торгово-экономических связей с Сеулом, конкретным деловым контактам с южнокорейскими фирмами.