Чтение онлайн

Конечно, Торжок – не средоточие медицинской мысли в России, а уголовно-исполнительная система – не центр притяжения квалифицированного медицинского персонала. Не будучи специалистом, не могу судить об уровне врачей в Торжокской больнице УИН, может быть, он и не ниже, чем у городских коллег, но заскорузлые руки и постоянная грязь под ногтями говорили, что главное занятие в их жизни – подсобное хозяйство. Небольшие, хоть и офицерские, оклады, патриархальный уклад маленького провинциального городка не оставляли им другого. Не думаю, что по вечерам они знакомились в библиотеке с новейшими достижениями медицины в специализированных журналах, – им нужно было поливать огород и ухаживать за скотиной. Да и незачем это было: больные весьма непривередливы, ответственность за результаты лечения – минимальная, стимулов к повышению квалификации и самосовершенствованию нет. Звания, как и в армии, идут за выслугу лет.

Врач-психиатр как-то явился на работу в ботинках и брюках, испачканных навозом, источая соответствующий запах. В ответ на робкое предложение санитара почиститься или сменить одежду, мол, от вас, доктор, дерьмом попахивает, он недоуменно заявил:

– А что тут такого? Я торопился перед работой покормить корову, а обуви другой у меня нет!

Кто такой Федор Петрович Гааз никто из врачей, похоже, не знал, и, вторя зэкам, они тяжелобольных отправляли в Петербург «на газы», а не в больницу имени Гааза. Удивительно, но и в Большой советской энциклопедии для него не нашлось места. Наказ Федора Петровича «Спешите делать добро!», обращенный не только и не столько к уголовникам, которых он лечил всю жизнь, оказался в советские времена невостребованным.

Специалистов не хватает. На мою просьбу сделать УЗИ врач ответил:

– Не можем, Валентин Иванович, оборудование есть, но проводить исследование некому. Был специалист, но он недавно уволился.

Примерно так же обстояли дела и с оборудованием для снятия кардиограммы. Компьютерная система, подключенная к велотренажеру, простаивала, а применялся портативный скрипящий кардиограф. Компьютер же лишь иногда использовался для игр – желающих и умеющих поиграть было тоже очень немного. Стоматологический кабинет, оборудованный допотопным креслом без турбины, находился в ремонте более полугода.

Об общем убого-провинциальном уровне больницы свидетельствовала вывешенная в вестибюле традиционная «Схема эвакуации в случае пожара». На ней крупными буквами было обозначено: «лаболатория», «колидор», «херургическое отделение», она была утверждена и начальником больницы, и начальником оперативной части, мимо нее ежедневно проходили все врачи. И для всех написанное было нормой.

Так или иначе, но для осужденных в Тверской области эта больница – единственная возможность получить медицинскую помощь. После нескольких лет тюрьмы и лагерей вряд ли найдется хоть один человек, в ней не нуждающийся.

Одновременно здесь находится около 150 человек, иногда чуть больше. На четырех этажах небольшого здания, построенного в конце 80-х для лечебно-трудового профилактория пациентами-алкоголиками и с соответствующим качеством, расположены четыре отделения – терапевтическое, хирургическое, психоневрологическое и инфекционное. Здесь же расположены и лаборатории, специализированные кабинеты. В другом, двухэтажном, здании, выходящим фасадом в город, находится администрация. Территория между ними площадью соток в 30 используется под огород. Вот и вся больница.

В течение трех недель мне лечили болезнь желудка и другие недуги, по возможности сделали анализы. В Москве при отправке в колонию, видимо, было принято решение сначала подлечить меня, не усугублять запущенные в «Лефортово» болезни. Минюст, как можно полагать, не хотел брать на себя ответственность за последствия упорного нежелания ФСБ оказывать медицинскую помощь своим подопечным.

При поступлении в больницу я весил всего 57 килограммов. Похоже, состояние мое было таково, что врачи не решились отпустить меня от себя далеко. Еще во время лечения мне предложили остаться в больнице в отряде хозяйственного обслуживания. Разумеется, решение принимается не врачами, а оперативным отделом, который и в больнице, как и в любом другом исправительном учреждении, играет первую скрипку, но и у оперативников не было возражений на сей счет. Более того, они подобрали мне и соответствующую работу – хлеборезом. Я дал согласие и с 3 апреля стал рабочим кухни.

В мои обязанности входила резка хлеба на ежедневные пайки для примерно 150 больных и 30 человек хозобслуги, а также их раздача. Каждому – около двух третей буханки, приблизительно 120 взмахов ножом в день. Работа несложная и нетрудная, хотя поначалу я и ее не мог проделать без перерыва. Когда окреп, выполнял за полчаса. Само собой разумеется, на мне лежала и обязанность поддерживать чистоту и порядок в маленькой комнатке, где хранился и резался хлеб, – хлебном цехе, разгрузка продуктов, привозимых через день со склада на кухню. Но это тоже не занимало много времени.

Чем же я занимался в остальное время? Без дела болтаться целыми днями я не мог. Это противно моей натуре, этим я был сыт по горло после трех с половиной лет на шконках «Лефортово» – безделье утомительнее любой работы.

Работа нашлась. Была весна на территории больницы специально выделенные для этого рабочие отряда хозобслуживания начали копать землю под общественный огород, и я по собственной инициативе решил заняться этим же на грядках, закрепленных за кухней. У администрации моя инициатива не вызвала возражений. Разошлись мы только в том, что можно, а что нельзя выращивать. Можно, оказывается, укроп, петрушку и огурцы с морковкой, но нельзя клубнику и горох. Учитывая, однако, что запрет был скорее формальным, мне без труда удалось его обойти. Я посадил и вырастил даже подсолнухи, на которые люблю смотреть, а администрация их «не замечала». Подсолнухи я каждый год сажал и у себя на участке в Подмосковье.

Огородом я занимался не для урожая – на кухне, да при постоянной поддержке родных, проблем с питанием не было, – мне нужно было восстановить себя физически. Огородничеством, регулярными прогулками и подтягиваниями на перекладине я в значительной степени этого добился. Осенью я уже вместе со всеми участвовал в многодневной и весьма нелегкой даже для молодых уборке картофеля на поле, выделенном колхозом для больницы.

На картошку нас вывозили под охраной автоматчиков и собак. В поле доставляли еду, в обеденный перерыв мы пекли картошку – создавалась иллюзия некоего пикника, что было важно для психологической разрядки в условиях монотонной жизни в замкнутом пространстве. Примечательно, что число охранников лишь незначительно уступало числу работающих.

В целом администрация вполне лояльно относилась к работающим в больнице заключенным, без ненужных мелочных придирок, на многие вещи смотрела сквозь пальцы. Видимо, сказывалась и общая больничная атмосфера, не могущая не вызвать у нормального человека сострадания, и то, что, как и все жители маленьких российских городков, где жизнь течет размеренно и неспешно, сотрудники администрации, на мой взгляд, отличались незлобивостью и приветливостью. Конечно, служба в пенитенциарной системе наложила на них отпечаток, но не изжила заложенного натурой изначально. Немногие из них пошли сюда работать по призванию, большинство скорее от безысходности.

– Где вы были до нас? Почему вы так плохо выглядите? – услышал я от одной женщины из администрации, когда приступил к работе. – Ничего, у нас вы придете в себя.

Это не исключало понимания, что перед ними заключенные, отбывающие наказание, но доброжелательная атмосфера значительно облегчала существование.

Как всегда, впрочем, были и откровенные хамы, наслаждающиеся властью над другими, но это скорее исключение. Например, молодой лейтенант – крайне неорганизованный, расхлябанный и весьма далекий от своих обязанностей воспитателя. Чему он мог научить своих подопечных, если кроме мата сам не знал ничего? Даже найти его на территории больницы было нелегко, а о чем-то толком договориться – тем более.