Чтение онлайн

Наши отношения с Южной Кореей набирали обороты. В совсем еще новом посольстве — полноценные дипотношения были установлены только в конце 1989 года — работы было много, а сотрудников мало. Мне, как и планировалось еще в Москве, был поручен весь экономический блок как двусторонних связей, так и страноведческий. Стремление к экономическому сотрудничеству с обеих сторон било через край. Корейские предприниматели были в эйфории перед открывшимися возможностями российского рынка, готовы были встречаться и говорить на тему возможного сотрудничества ежедневно. Зачастую они просто звонили или приходили в посольство, настаивая на беседе и встрече с экономическим советником. Россия, русские — все, что связано с этим, было в моде после десятилетий проклятий в адрес нашей страны. Порой казалось, что корейцы стоят в очереди, чтобы пригласить кого-то из российских дипломатов вместе пообедать или поужинать, осмотреть офис или предприятие. Отказываться от приглашений приходилось гораздо чаще, чем их принимать.

О том, что их надеждам на широкое сотрудничество с Россией не суждено реализоваться, корейцы поняли несколько позже. А в то время мы их оптимистично подбадривали: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Шампанское, надо полагать, корейцам удастся выпить не скоро.

При таком напряжении работать приходилось в едва приспособленных для этого условиях, при отсутствии прямой связи с Центром. Одновременно мне нужно было и обустраиваться в бытовом плане: искать квартиру, обзаводиться мебелью, автомобилем, решать другие вопросы быта, так как жена с дочерью остались в Москве.

Естественно, что в таком круговороте служебных и личных проблем, многочисленных новых знакомств о Чо Сон У забылось. Он сам неожиданно дал о себе знать осенью, позвонив в посольство. Как выяснилось, он узнал о моем пребывании в Сеуле от кого-то из своих знакомых из числа россиян, работающих или учившихся в городе. Подробно объяснив, как до него добраться, Чо Сон У пригласил меня в гости в ближайший выходной. Машины у меня тогда еще не было, и, договорившись с советником-посланником Лоэнгрином Ефимовичем Еременко, я отправился к нему домой на разъездной машине с посольским шофером.

Чо жил в многоквартирном кондоминиуме в небольшой — около 60 кв. м — квартире, обустроенной, как говорят корейцы, на американский лад. Это означает, что гостиная, кухня и прихожая совмещены, и это помещение меблировано в привычном нам виде в отличие от национального оформления жилища, не предусматривающего мебели в нашем понимании. Ничего лишнего, но есть все необходимое. Много книг на русском языке, на стенах — русские пейзажи, купленные в Измайлове, неизменные палехские шкатулки и матрешки — на полках. Впоследствии следователь потребовал, чтобы я не только описал эту квартиру, но и нарисовал ее схему.

С Чо жила старая и больная теща, которая на короткое время вышла из своей комнаты, чтобы поприветствовать гостя и, как мне было сказано, посмотреть на говорящего по-корейски русского коммуниста, долгое время жившего в Северной Корее. В навязанном ей представлении, зрелище, видимо, должно было быть страшным, ведь именно коммунисты раскололи страну и начали трехлетнюю братоубийственную войну.

Для помощи по хозяйству была приглашена свояченица, сестра жены Чо, ибо, вопреки национальной традиции, за столом сидели и жена, и дочка.

О чем в таких случаях и в такой компании беседуют люди в течение двух часов, говорить, наверное, не надо — обо всем понемногу и очень непринужденно. Запомнилось, например, что у Чо в тот вечер несколько раз падала из палочек пища, в связи с чем жена стала упрекать его: мол, в командировках совсем забыл корейские обычаи.

— Вон, посмотри, иностранец, а палочками ест лучше тебя.

Естественно, все посмеялись.

Наши встречи в Сеуле были редки. Ни мой рабочий график, ни график Чо не позволили нам встретиться более пяти-шести раз за два года моей командировки. Еще раз я побывал у него дома уже с женой и дочерью, когда они приехали ко мне в конце 1992 года.

Супруги Чо заехали к нам накануне нашего отъезда в отпуск, чтобы сказать «до свидания», и мы вместе с гостившими у нас моим старым другом послом Монголии П. Уржинлхундэвом и его женой пили чай.

Следующая наша встреча состоялась весной 1993 года, когда я вернулся из отпуска и опять жил один. Чо Сон У и его жена как-то пригласили меня на концерт классической музыки во Дворец современного искусства.

Не обошлось, конечно, и без похода в сауну вдвоем с Чо. Помню также и «джентльменскую услугу», которую, как я понял, мне пытался оказать Чо. Как-то в воскресенье ближе к вечеру он позвонил мне домой и, выяснив, что я свободен, попросил разрешения приехать вместе с одной российской женщиной, которую он знал еще по Москве. В Сеуле она совершенствовала корейский язык и корееведческие знания в одном из университетов. Поболтав минут двадцать и немного выпив за знакомство и встречу, мы втроем отправились в одну из ближайших забегаловок. Через пару часов разошлись, и Чо как приехал, так и уехал с той женщиной.

Поскольку примерно через месяц у меня закончилась командировка, и я улетел из Сеула, то эта последняя встреча фигурирует в обвинении как встреча накануне отъезда, в ходе которой Чо давал мне шпионское задание и инструктировал о системе шпионской связи в Москве. Причем и женщина, и поход в ресторанчик куда-то выпали, осталось только то, что я встречался с Чо Сон У у себя дома.

А вот в какую из вышеперечисленных встреч, о которых я рассказал и следствию, Чо Сон У меня успел завербовать, а я дал согласие на сотрудничество с Агентством планирования национальной безопасности (АПНБ), [19] и чем это подтверждается — ни следствие, ни суд ответа не дают, хотя и утверждают, что это произошло в Сеуле в период с 1992 по 1994 год (в первоначальном обвинении указывался конкретно 1993 год). Вот есть такие сведения — и все. Раз встречался — значит, не просто так. Парадоксальным при этом выглядит столь же бездоказательное утверждение, что я «точно» узнал о принадлежности Чо Сон У к АПНБ лишь в 1997 году и от сотрудника ФСБ в Москве. Впрочем, это не единственный парадокс в моем обвинении.

Вернувшись в Москву, я после недельного отдыха вышел на работу в Первый департамент Азии МИДа в качестве начальника отдела КНДР и РК. Я предпочитал всегда называть его отделом Кореи, дабы не вызывать никаких вопросов о приоритетности чувствительных к этому корейцев («А почему не РК и КНДР?»), тем более что вследствие моих научных выступлений за мной прочно утвердилась характеристика просеверокорейски настроенного специалиста. Я действительно всегда считал и считаю, что, если у России и есть путь на Корейский полуостров, то он лежит через Пхеньян. Это, естественно, ни в коей мере не означает, что мы не должны всемерно развивать связи с Сеулом. Просто на нынешнем этапе развития России и состояния дел на Корейском полуострове от уровня наших связей с Пхеньяном зависит и уровень связей с Сеулом.

Работы было невпроворот. Ядерный кризис вокруг КНДР и выработка нашей программы урегулирования, обострившаяся там продовольственная проблема, неожиданная кончина Ким Ир Сена и возродившаяся у южан суета в связи с новой политической ситуацией на Севере, визит в Россию президента РК Ким Ен Сама, межмидовские политические консультации с КНДР в Москве и визит в Пхеньян спецпосланника российского президента А. Н. Панова, вернувшегося из Сеула и ставшего заместителем министра, консультации с американцами по корейской проблематике — все это пришлось на весну-осень 1994 года и требовало прямого и непосредственного участия отдела Кореи. В том году в отпуск я так и не попал.

По заведенному еще до меня порядку, не реже двух раз в неделю ко мне в офис приходил на беседу начальник политического отдела посольства РК. В то время им был интеллигентный и грамотный дипломат Ви Сон Лак, который как бы был назначен корейцами партнером начальника корейского отдела. Иногда приходили в отдел и другие южнокорейцы. Регулярно, но гораздо реже проводились встречи и с северокорейскими дипломатами, среди которых нельзя не упомянуть блестящего специалиста, полиглота, владеющего пятью языками и говорящего по-русски практически без акцента советника Юн Мен Дина. Как это принято в дипломатической практике, связь с курирующим департаментом МИДа страны пребывания поддерживает весьма ограниченное число дипломатов посольства. Из почти сотни сотрудников посольства КНДР в Москве, например, в Первый департамент Азии МИДа, ходили три-четыре человека.