Чтение онлайн

В Москву поехал вместе с Павлом Ивановичем. Он провожал меня, потому что один я в Москве, чего доброго, заблудился бы. Ночь перед отъездом мы с Павлом Ивановичем провели в нашем любимом месте — на чердаке «клуба летчиков». Обоим нам не спалось. Мне все думалось о фальшивом документе, а Павлу Ивановичу — о планере: как-то он полетит в Коктебеле? Еле заснули на рассвете и… проспали поезд. Еще целые сутки пришлось ждать и мучиться.

Наконец-то приехали в Москву. Шум большого города оглушил меня, и я первые часы ходил, ничего не понимая. Куда-то мы с Павлом Ивановичем ездили, в какие-то комиссии, где меня расспрашивали, велели писать анкеты, заявления. Я, помню, все время путался, когда спрашивали, сколько лет. Хочешь сказать правду, а потом, как вспомнишь про фальшивый документ, так сердце и замрет. Отобрали нас целую партию таких, как я, новичков, и повели на медицинский осмотр. Попали мы к докторам. Да не к одному, а к нескольким. Они по очереди выстукивали, ослушивали, расспрашивали нас, не болит ли что. В летчики принимают только самых здоровых, крепких, выносливых.

Два доктора выслушали, осмотрели и — ничего.

— Годен! — кричат мне.

А третий, рыжий такой, придрался. Чем-то я ему не понравился. Уж он и так, и этак, и стучал-то по мне, и мять меня пробовал. Наконец отступился. Пожевал свою бороду и спрашивает:

— Сколько лет?

— Во… восемнадцать…

Ничего не сказал доктор. Написал на бумажке пару слов и махнул рукой. Я кубарем выкатился в следующую комнату.

Там сидела еще комиссия — приемная. За длинным столом — человек десять народу. Все — военные.

Подошел я в столу, назвал свою фамилию… и сразу догадался: что-то неладно… Тут военные поглядели на меня молча и строго. Хоть бы слово кто! Этак они меня минуты две морила. А я то краснел, то бледнел и весь трясся. Понял, в чем дело… Потом встал из-за стола председатель, седой такой, взгляд острый, будто не глаза у него, а два гвоздя, и он ими насквозь меня прокалывает.

— Головин! — сказал председатель. — Признайтесь по совести: вы сами подделали документ или вас научил кто-нибудь?

Так и есть: догадались! Правду говоря, и догадаться нетрудно. Посмотреть мой документ на свет, и сразу видно: старые цифры ножичком соскоблены, а новые написаны.

— Сам догадался! — сказал я председателю, и так мне вдруг себя жалко стало, впору хоть плакать.

Рассказал я комиссии все начистоту, как было дело и как мне хочется учиться, чтобы стать летчиком. Поверили мне военные и даже хмуриться перестали.

А принять в школу все равно не приняли.

Поругали, чтобы в следующий раз жульничеством не занимался, и отпустили, сказав на прощанье:

— Подрасти — тогда и в школу примем.

Так и пришлось мне вернуться домой. И в Крым я не попал и в школу тоже.

Обидно, а делать нечего. На другой день взял топор и пошел опять в артель плотничать.

Да когда же наконец я вырасту?!

Прошел еще год. Я стал хорошим плотником. Много денег зарабатывал. Об учебе и не думал. Когда там! Да и не хотелось зря думать. До восемнадцати лет еще долго. Целых два года. Раньше все равно не примут — скажут: несовершеннолетний.

Однако, когда пришла осень, затосковал я. Очень уж скучно жилось! Остался я один. Павел Иванович куда-то совсем уехал из города. В «клубе летчиков» поселились футболисты.

И вот решил я еще раз попытать счастья — поступить в военную школу летчиков.

Опять приехал в Москву. Благополучно миновал я докторов и приемную комиссию — нигде не зацепился. А когда начались экзамены, осрамился. Оказывается, я все перезабыл, чему учился в школе. Да и как не забыть, когда год целый не учился совсем!

Не сдал я экзамена, вернулся домой расстроенный.

Несколько дней просидел дома, никуда не показываясь, — стыдно было. Потом опять взялся за топор.

Решил работать и учиться, чтобы на будущий год во что бы то ни стало поступить в школу летчиков.

Но, видно, не судьба! Несчастья преследовали меня одно за другим. Неожиданно умер отец. Я остался единственным работником в семье. А потом и сам заболел. Делали мне операцию в больнице — едва выжил. Все лето пролежал на больничной койке.

Лежишь бывало один и думаешь: «Все пропало! Не быть мне летчиком никогда! К экзаменам не подготовился да вдобавок заболел. Такого хилого в летчики не возьмут».

И решил я не думать больше попусту, не мечтать об аэропланах и летчиках. Останусь, мол, на веки вечные плотником…

Стал я хмурый, нелюдимый, неразговорчивый. Бывало слова от меня не добьешься — все молчу. А смеяться совсем разучился.

Были у меня товарищи, тоже плотники, комсомольцы. Когда я заболел, стали они навещать меня в больнице. Яблок бывало принесут, винограду, книжку интересную. Славные ребята!

А я яблоки съем, книжку прочту и опять молчу. Спросят что-нибудь, сквозь зубы отвечу, неохотно. А сам думаю: «Отвяжитесь, мол! Без вас тошно!» Смекнули ребята: плохо парню, надо ему помочь.

И стали они допытываться, чего мне хочется. Узнали от кого-то стороной, что я учиться хотел, да ничего не вышло. Подняли ребята на ноги комсомольский комитет, профсоюз — заварилась каша! А всё из-за меня!

Когда я понравился и приготовился выходить из больницы, пришли мои ребята. Веселые, обступили меня, поздравляют с выздоровлением. Потом один из них говорит:

— Слыхали мы, Паша, ты учиться хочешь! Достали тебе путевку в строительный техникум… Поезжай! Учись!

Думали они меня обрадовать, а я вздохнул вместо этого… Хотел сказать милым ребятам: «Я же в летчики хочу!» Да подумал: обидятся. Скажут: «Мы для тебя старались, а ты, оказывается, свинья неблагодарная!»

Ваял я путевку и думаю: «Ну что ж, не удалось стать летчиком, буду архитектором, инженером. Все лучше, чем простым плотником… Все равно, где учиться, только бы из этого города убежать! Надоел он мне!»

И вот очутился я в Москве, в строительном техникуме. К началу занятий опоздал по болезни. Общежития мне не досталось. Бродил по Москве так, ночуя, где удастся. Потом нашелся у меня новый товарищ по техникуму, Коля Федякин, хороший малый. Из бывших беспризорников. У него койка была в общежитии.

Как-то он меня спрашивает:

— Ты, браток, где живешь?

А я не знаю, что и ответить.

— Везде, — говорю.

— Ага! — усмехнулся Коля. — Понятно! Значит, адрес твой такой: «Москва, вход с парадного».