Чтение онлайн

Он бросил телефон на место, потом остановил на нем свой взгляд. Из-за этих телефонов одни неприятности. Кто выдумал эти мобильники, руки бы ему обломать. Теперь по этому аппарату его находят партнеры, родственники, друзья, знакомые, просто всякие придурки. Находят везде, где бы он ни был, — в бане, в кабаке, в постели у девки. В сортире. Ни на минуту, ни на секунду нельзя уединиться. Когда-то эти мобильники еще имели смысл — вынуть такой на людях и процедить в него во всеуслышание что-нибудь вроде «Лапочка, сегодня как обычно…» считалось круто и престижно. А сейчас? На каждом бомже уже по два мобильника понавешено. И разговоры кругом… Тьфу, дешевка. «Возьми там в ванной пфукалку!» — орал один траченный молью пенсионер на автобусной остановке. А однажды Яшкин сам наблюдал, как какой-то деятель беседовал по мобильному, сидя орлом на толчке в общественном туалете. Кругом мощно ревела спускаемая в соседних унитазах вода. Собеседник «орла» не мог не идентифицировать эти всепобеждающие звуки, они должны были заглушать ему все переговоры, но… ничего. Оба, кажется, ничуть не были смущены. Может быть, и второй в этот момент проводил время тем же самым образом.

Из-за этих мобильников одни неприятности. Яшкин помрачнел, вспомнив ТОТ случай. Приходится аппарат всюду таскать с собой. А вот он однажды лишился — девка слямзила. Неизвестно, что она с этим присвоенным мобильником делала, но его из-за девки и мобильника чуть не убили… Теперь он, когда выходит из дома, офиса или машины, всегда крепит телефон к поясу и каждую секунду проверяет, лапая себя справа за поясницу — на месте ли?

Вообще, и с девками надо бы уже завязать. Но жениться… Яшкин аж перекривился. Мысль о жене внушала отвращение. Спасибо, уже состояли в браке, знаем. Просыпаясь, видеть перед собой одну и ту же постылую рожу в бигуди, утром терпеть сюсюканье: «Лапсик, что ты хочешь на завтрак?», днем терпеть звонки в офис: «Любовь моя, я нашла обалденную сумку…», вечером терпеть упреки: «Опять с приятелями по бабам шляешься…» Нет уж. А кроме того, кто сказал, что содержать жену — это экономичнее, чем время от времени пользоваться услугами? Ничего себе… «экономичнее». При разводе бывшая стерва-жена — он тогда в толк взять не мог, глядя на уродливую длиннолицую тетку, как он мог всего каких-нибудь пять лет назад в нее влюбиться и предложить ей руку и сердце, — так вот, при разводе она содрала с него все, что можно, и даже больше. Удивительно, затмение на него тогда напало, не иначе… В суде смотрел и диву давался. Ноги у нее кривые от самого таза, плечи костлявые, нос сапогом, челюсть вперед торчит… А когда-то все казалось загадочным, пленительным, очаровательным. Бог ты мой, особенно худоба и нос! О локти уколоться можно. Нос ее представлялся очень пикантным, европейским, французским — вот что больше всего теперь возмущает!

Эта «француженка» после развода чуть было не оставила его без штанов. Хорошо, что она и знать не знала о кое-каких его депозитах и кое-какой недвижимости. Он — слава богу, не дураком уродился! — не слишком посвящал ее во все свои дела.

А с телкой чем хорошо? Никаких хлопот. Когда захотел, получил услугу, заплатил (цены нынче в Москве вполне доступные, если не сказать, низкие), и больше ничего тебя не касается — ни беременности, ни аборты, ни болезни, ни ее переживания и неприятности. И риск с девками минимальный — достаточно проявлять благоразумие. И никаких «отношений». Даже если опозорился, плевать. Никто об этом не узнает. Самой девке по барабану, лишь бы деньги были уплачены. И ему переживать нет резону — наплевал и забыл. Не получилось с этой, получится с другой, не в этот раз, так потом.

Яшкин припарковался в переулке прямо на чахлом заезженном газоне, перевалив через ограничительный бортик. «Идите вы все! Я не виноват, что московские власти не думают об удобных парковках. Где здесь машину можно оставить, чтобы не создавать помехи движению? Оглянитесь! Нигде! Только на газоне… И потом, разве я один такой?» Выкарабкавшись из-за руля — с каждым годом выбираться из машины становилось все труднее, — Яшкин неодобрительно, но в то же время любовно оглядел свой выпирающий из брючного ремня животик и даже огладил его слегка, поправляя полу кашемирового пиджака. Не торопясь, держась солидно, он рассовал по карманам права, бумажник, сигареты и зажигалку, очки в футляре, не торопясь нажал на кнопку электронного замка, раздался клацающий звук. Автомобиль подмигнул ему фарами. Так же солидно и не торопясь Яшкин, пару раз оглянувшись на автомобиль, двинулся вверх по переулку. Пройти надо было два шага, до поворота. Но он их не прошел.

Человек возник непонятно откуда — на шаги за спиной Яшкин недовольно обернулся. Он, как все нормальные люди, не любил шагов у себя за спиной. Не любил громких разговоров, хохота у себя за спиной. Как это люди не понимают, что они отвратительны для окружающих со своим оглушительным жизнерадостным ржанием? Стремительно приближающийся парень был Яшкину знаком. Яшкин содрогнулся, мгновенно вспомнив обстоятельства их знакомства. Беспомощность, унижение, непереносимая боль в солнечном сплетении и — темная трава, сумерки, шоссе… Боли еще не было, но Яшкин уже ее чувствовал. На висках выступил холодный пот. Страх зародился в нем и начал руководить всеми его действиями раньше, чем он успел что-либо сообразить или задуматься.

Яшкин попытался рвануться вперед, вложив в попытку все силы. Брюшко дернулось, ноги неповоротливо и бестолково задвигались под туловищем. Несколько десятков шагов Яшкин пробежал неуклюже, задыхаясь от ужаса, постоянно оглядываясь на своего преследователя.

— Помо… — захрипел он, видя, что тот настигнет его через два шага.

— Тише ты, — шикнул на него знакомый, набегая. — Чего орешь, режут тебя, что ли?

На долю секунду Яшкину в безумной надежде почудилось, что он и вправду зря поднимает шум. Парень бежит вовсе не за ним, он не хочет сделать ему ничего дурного, он тут оказался случайно, мимоходом, бывают же такие совпадения! Он, Яшкин, просто паникер, на него слишком большое впечатление произвела их предыдущая встреча. Интересно, а второй тоже где-то поблизости?

Надежды хватило на доли секунды. Яшкин уже не бежал, а пятился, не сводя вылезающих из орбит глаз с лица парня.

Тут что-то серое и резкое мелькнуло перед глазами Яшкина, внезапно наступила тошнота, отвратительно закружилась голова, во рту ощутился посторонний привкус, слева у шеи, он почувствовал через рубашку, стало горячо и мокро. В поле зрения попало что-то глянцевое, блестящее, нестерпимо красное. Снова послышались какие-то звуки, последовали какие-то движения, которые он уже не мог ни отследить, ни расшифровать. В ушах пело — сначала тихо, потом все громче, громче. Это был не шум, а именно какой-то мотив — грозный, надвигающийся с каждым вздохом (а вздохи с каждым мгновением давались все труднее), мотив, нарочито скрытый, вплетенный в затейливую какофонию однообразных шелестящих звуков и пульсирующих сигналов, полный тайны, которую Яшкин именно сейчас, именно в этот момент должен был разгадать. Он хотел, рвался, мечтал, стремился разгадать его всеми силами. От этого, казалось, зависит жизнь.

С этим стремлением, под этот мотив он и затих навсегда.

Утром на работе, куда Костов заявился, само собой, невыспавшимся, его встретила дурная весть: в одиннадцать начальство ждало его у себя с докладом по делу Лосского. Результатов расследования у Костова не было никаких — не станешь же рассказывать полковнику всю эту лирику про неких «двоих». Эксперты тоже ничем не помогли — так и не смогли выделить из подногтевой грязи Лосского частички кожи убийцы. Они, правда, окончательного отказа не давали, обещали помудрить еще, но когда это будет! Костову нечем было отчитываться.

Пораскинув мозгами, Костов понял, что раз так, то у него остается единственный выход — перейти на начальство в наступление, переключить его внимание с отсутствия результатов на нехватку людей. Дело разрастается как на дрожжах, а работников, как и вначале, всего двое — он да неопытная Надежда. Дайте людей! Объем работы… Ни один Юлий Цезарь не справится… Опросы свидетелей… Отработка связей… Хорошо, если в итоге удастся выпросить в подмогу еще кого-нибудь. Двоих не дадут, но даже если дадут еще одного опера — это будет победа! И отсрочка начальственного гнева.

Был у него в запасе еще один отвлекающий маневр — версия про Абдулова. Начальство к этой версии очень благоволит и много раз давало понять, что не будет возражать, если во всем окажется виноватым именно он — телезвезда, информационный киллер, сокрушитель авторитетов и гроза публичных политиков. Тут можно было навешать лапши про вранье Абдулова, про отсутствие у него алиби на вечер убийства Соловей. («Не слишком ли круто для известного богатого журналиста? Ничего, для начальства сойдет…» — решил Костов.) Наговорить с три короба про то, что телевидение — место, где вершатся темные делишки. (После недавнего показа нескольких телесюжетов о «провальной» деятельности ГУВД начальство эти рассуждения примет с большим сочувствием)…

Когда Костов уже практически выработал свою тактику поведения на совещании, позвонил Вадим Занозин. Он не стал морочить голову приятелю и после обмена приветствиями сразу приступил к делу.

— Слушай, — сказал он. — Тут такое дело — у нас есть убийство, очень похожее по почерку на убийство той твоей проститутки. Нож в шею… Вчера ночью и, кстати говоря, рядом с той же «Змейкой», в переулке…

Нельзя сказать, что Костов сильно обрадовался новости. «Трупов с каждым днем все больше, и все на мою голову», — вот что он подумал в первую очередь.