Как жаль, что так поздно, Париж!
Шрифт:
В университете со мной учились грузинки с загадочными именами: Лонда, Ламара, Тинатин… Тинатин (Тина) была замечательна тем, что, увидев в доме на Бауманской портрет Льва Толстого (гравюра на дереве), спросила Наталью: «Это твой дедушка?» А взглянув на великое множество книг, предположила: «Твоя мама, наверное, библиотекарь».
Четвертой в этой грузинской компании была Нелли Бокерия. Вот она-то, совсем не похожая на остальных, и стала нашей подругой.
И вот мы в Батуми.
…Тяжелые листья магнолий Ложатся ладонями вверх. А небо ночное от зноя Становится черным, поверь. Забрать бы с собою на счастье Шумящий батумский бульвар, Да он под дождем моросящим Не будет таким, как бывал. Цветастым, горячим, гортанным, Искрящимся, точно вино, С висящей на кране портальном Над портом батумским луной. Оглянешься: Бог мой! Давно ли? Распахнута легкая дверь, И рыжие листья магнолий, Как прежде, ладонями вверх.Нелька встретила нас на вокзале со своим приятелем-журналистом, обеспечившим машину, гостиницу, а потом и прием в ресторане, и морскую экскурсию…
Тринадцать дней мы прожили в Батуми и тринадцать дней он, Роберт Перадзе, собкор «Зари Востока» по Аджарии, забросив все свои дела, а заодно и жену с сыном, не отходил от нас ни на шаг. Остроумный, искрометный, совершенно необычный человек, вскруживший голову и себе, и мне.
Фиеста кружится тринадцать дней, Ты, мне не суженый, гони коней. Те кони крадены, в испуге ржут. Я виноградинку в зубах держу.Когда он в следующем году приехал в Ленинград, я в тот же вечер отправила его обратно. «Выгнала, как собаку», – говорил он, смеясь, Наталье, вернувшись в Москву, а оттуда уже в Батуми.
Коль не уйду, так пропаду — Закон судьбы суров. Давайте славить тамаду — Он стоит лучших слов. Учусь мешать вино с водой, Пьянит меня вода. Но нет вины за тамадой, Он – прав, он – тамада. И что там будет, все равно! О чем жалеть, жалеть, Когда янтарное вино Мерцает на столе? Жаровни гаснут в свой черед, И утро входит в дверь… Кто с нами был, тот не умрет Ни позже, ни теперь, Бессмертны наши голоса, И море в синей мгле, И виноградная лоза Бессмертна на земле, И не умчится, отпылав, На скорых поездах Любовь, которая была Высокой, как звезда. Как удержать в руках звезду? Как выжить в этот зной? Последний тост за тамаду, И этот тост – за мной.Он умер в 60 лет, какие прекрасные некрологи были о нем в грузинских газетах…
«Ева одна в 76 лет имела 15 любовников».
Я и теперь, спустя годы, все так же смеюсь над этой нелепой фразой. Ее придумал Митя, чтобы запомнить номер Надиного телефона. Номера тогда были шестизначные и начинались с букв. Е1-76-15.
Номер и сейчас прежний. Всё изменилось, а номер остался. Впрочем, и номер изменился. Никакой Евы – просто 261…
Я набираю этот номер и вижу, как Надя снимает трубку, снимает осторожно, боится, что разъединят. Она всегда этого боится и, когда в трубке начинает трещать, испуганно говорит: «Что-то с телефоном, сейчас разъединят».
Мы живем в разных городах, связанные одной жизнью, и средство этой связи – телефон, потому что письма я давно разучилась писать. Как и все вокруг. Как и Тамаз.
– Ты писем от меня не жди, я их писать не умею, – сказал он.
Я это помню и писем не жду. Я жду, что он приедет. Когда на работе меня зовут к телефону, я вздрагиваю: вдруг это он? Уже приехал и звонит с аэродрома или из гостиницы.
– Здравствуй, – говорит он, – я здесь, ты рада?
– Здравствуй, – говорит он, – я приехал. Ты меня не забыла?
– Здравствуй…
Тысячу раз я прокручиваю этот разговор. Я никогда не знала, что умею ждать.
– Ты ведь ждать не умеешь, – говорит мне Надя. – Тебе вынь да положь!
Я жду и жду. Было лето, потом осень, и вот уже зима. Идет снег.
– Идет снег, – говорю я мужу, подойдя утром к балконной двери. – Как плохо, уже зима.
– Почему плохо? – спрашивает он.
Как объяснить? Как объяснить всё, что объяснить нельзя?
– Не люблю зиму, – говорю я и иду на кухню готовить завтрак.
Надо завтракать, надо ехать на работу, надо натягивать сапоги, надо говорить: привет! как дела? – надо улыбаться, улыбаться, улыбаться, чтобы не заплакать.
Надю я знаю всю жизнь, мужа – полжизни. Тамаза – два месяца. В детстве мы с Надей и Митей ходили в немецкую группу. Людмила Ивановна, наша немка, не разрешала в своем присутствии говорить по-русски и поощряла ябед. Со всех ног мы бежали к ней, чтобы торжествующе крикнуть: Митя spricht russisch! Сконфуженного Митю наказывали, но жалости это ни в ком не вызывало. Удивительно, как мы не выросли мерзавцами, спрягая немецкие глаголы!
Иногда втроем – Митя, Надя и я – мы вспоминаем всякие смешные подробности того далекого времени. Но это бывает редко, мы редко видимся. Они живут в Москве, я – в Ленинграде. Но и там, в Москве, они видятся не чаще, разве что когда я приезжаю.
Я люблю приезжать в Москву. Особенно зимой. Самое лучшее время в Москве – зима. После летней бестолочи, потных и пыльных вокзалов, оголтелых очередей, после осенней изморози и слякоти вдруг возникает в какой-то день тишина высоких сугробов, и где-нибудь на Басманной поскрипывает снег под ногами, и синие тени ложатся на белые деревья в Милютинском саду.
Ничего этого, впрочем, уже нет. Нет сугробов, нет тишины, нет Милютинского сада. Скоро это станет таким же далеким воспоминанием, как немецкая группа в довоенном детстве.
Перед войной На Моховой Три мальчика в немецкой группе Прилежно ловят клецки в супе…Это – Межиров. Я теперь все время читаю Межирова, он из той жизни, которая была в Батуми.
…Когда начался ливень, настоящий тропический ливень, Межиров сказал: вот вы и застряли у меня. Мы говорили о стихах (Надя даже ввязалась в спор), о стихах и о Батуми.
– Вы не в первый раз в Батуми?
– Что вы! Я жил здесь подолгу. Есть какая-то загадка в этом городе.
Я знала какая, но промолчала. Просто здесь ощущаешь движение времени. В других местах этого не ощущаешь так явственно.
Когда мы вышли, ливень еще продолжался, по улицам неслись потоки воды, машины не ехали – плыли, и в таком виде – с волос течет, платье прилипло – я предстала перед Тамазом.
– Вот что бывает, когда ты вздумаешь променять меня на Межирова, – смеялся он.
Интересно, что сказал бы Митя, расскажи я ему про Батуми. Он решил бы, что я сошла с ума.
Зима. В самом деле зима. Крупные редкие снежинки опускаются на тротуар и не тают. Я хочу, чтобы приехала Надя. С Надей я могу говорить про Батуми. Она была со мной и все знает и не думает, что я сошла с ума, то есть, конечно, сошла с ума, но так и нужно было, и прекрасно, что было.
– Прекрасно, что это было, – говорит Надя.
Меня в этой фразе не устраивает слово «было». Я хочу, чтобы было и есть. И вот тогда она говорит: