Чтение онлайн

— Вот они, вот они, — радостно воскликнула я, нащупав сложенные бумажки в заднем кармане.

Едва я потянула за них, Гийом вдруг проснулся. Да не просто проснулся, а больно схватил меня за руку и стал повторять:

— Брось нож, брось нож, брось нож! Полиция!

— Из Амстердама едут, — усмехнулся самый высокий контролер. — Что за траву ты курил, парень?

Гийом озирался по сторонам пустыми глазами и стальной хваткой сжимал мое запястье.

— Отпусти, — принялась я выдергивать руку. — Я просто искала билеты!

— Мадемуазель, может, нам и правда стоит вызвать полицию? — спросил второй контролер.

— Нет, спасибо, я справлюсь.

Гийом наконец отпустил мою руку и обмяк в кресле. Контролеры ушли. Я, насупившись, уставилась в темное окно.

— Прости. Мне сквозь сон показалось, что меня собираются обворовать.

— Да что с тобой не так?! — взорвалась я. — То за нами следят, то поезд взрывают, то тебя обворовывают. Откуда такая мнительность?! Может, ты еще думаешь, что меня подослало КГБ?

Наши соседи по вагону тихонько вышли.

— Ну, так далеко, положим, моя мысль не простиралась, но…

— Но?

— Честно говоря, первые дни я был настороже — боялся, что ты можешь меня ограбить ночью или, того хуже, убить.

Я стала хватать ртом воздух от переполнявшего меня возмущения. Он подозревал меня в готовности совершить все смертные грехи, но при этом не брезговал долгими поцелуями перед отходом ко сну! Может быть, все авансы, которые он мне раздавал все эти дни, были всего лишь попыткой заручиться моей симпатией и тем самым нейтрализовать мои коварные замыслы?

— Ты… Ты… Ты больной, вот что! Надо было тебя и убить, и ограбить.

Он рассмеялся и обнял меня за плечи:

— Но мысль, что ты агент КГБ, меня очень возбуждает.

В номере отеля, где мы оказались через час, эта мысль его по-прежнему возбуждала. И еще как! Очевидно, он лелеял фантазию по мотивам фильма «Никита» [6] все то время пути, что не спал, потому что, едва переступив порог комнаты, принялся страстно целовать меня в шею и срывать с меня одежду в поисках спрятанного на теле табельного оружия. Я увлеченно включилась в ролевую игру, предвкушая бессонную ночь, полную плотских восторгов… В тот самый момент, когда прелюдия должна была перейти в честный половой акт, ритм ласк вдруг подозрительно замедлился. И тональность многообещающих постанываний стала угасать… достигла нижнего регистра звуков… и перешла в храп. Совершенно ничего не обещающий храп. Тяжелое французское тело лежало на мне и храпело. Можно было придумать как минимум четыре объяснения, как я, молодая и красивая, оказалась в такой ситуации: тяжелый день, долгая дорога, хронический отпускной недосып, сочетание легких наркотиков с легким алкоголем… Но думалось почему-то только о том, что предыдущие сексуальные партнеры щадили мою самооценку. Кряхтя, я сбросила спящее тело на его половину кровати. Похоже, за этот отпуск я заработаю не только язву, но и массу комплексов. И единственным утешением моему уничтоженному эго будет мелкая месть: я расскажу всем подругам, что любовные возможности французов в классической литературе сильно преувеличены. Придумывая едкие характеристики для их слабого либидо, я заснула ближе к рассвету.

С утра Гийом всегда был настроен на основательное знакомство с Бельгией. К обеду его энтузиазм немного утихал, а после обеда он едва заставлял себя передвигаться. Поэтому подъем был бесчеловечно назначен на шесть утра — поезд на Турне отбывал без пятнадцати восемь. Расчет был таким, что мы успеем осмотреть хотя бы кафедральный собор до того, как Гийома накроет волна послеобеденной лени. А уж в музей гобеленов я, так и быть, пойду одна.

Но мы не сели на первый поезд. Не сели и на второй. Мы были заняты. И пусть шесть утра не самое подходящее время для постельных сцен, медлить дольше было нельзя: практика показала, что к вечеру мы слишком устаем, и если не перенести секс на утренние часы, то велика вероятность обходиться поцелуями до отъезда. И что еще страшнее, оставшиеся десятилетия я рискую прожить с подозрением, что мужчины спят со мной только потому, что я интересный собеседник.

Мы уписывали устриц во фритерии брюссельского пригорода Андерлект, когда мой телефон заерзал на столе от входящего вызова. Я едва успела зажать его в руке: экран взрывался сердечками и фейерверками, а внизу пульсировало «Маартен Уэнс».

— Привет, дорогая! Я вернулся!

— Привет, — радостно воскликнула я.

— Прости, что так глупо получилось с этой командировкой, я постараюсь загладить вину.

— Ничего, мне было чем заняться. — Я подмигнула Гийому, который выжидающе смотрел на меня.

— Где ты сейчас? Может, я подъеду?

— Э-э-э… я ем устриц. То есть уже почти доела. То есть уже почти сплю. Давай все-таки завтра.

— Ну-у, если хочешь, давай завтра. Но я бы с удовольствием приехал и на ночь глядя. — Тон его голоса многообещающе потеплел.

— Не сомневаюсь. Но у меня уже ночь. Давай все-таки завтра. Только у меня в пять вечера самолет.

— О’кей. Приеду в Брюссель рано утром.

— Давай в одиннадцать на Гран-Плас? — предложила я, подсчитав, что мне понадобится примерно час, чтобы привести себя в порядок после отъезда Гийома — сделать компресс из спитого чая на заплаканные глаза, помыть и уложить волосы, выбрать наряд, накраситься, привнеся в легкий утренний макияж драматические оттенки соблазнения.

— Отлично, до встречи, — отрапортовал Маартен. — И… я очень рад, что мы увидимся.

Я положила телефон на клетчатую скатерть, медля поднимать глаза. Пальцы мелкими движениями пристраивали пластиковый корпус между двумя красными клетками на скатерти. Щеки горели, на висках от возбуждения бились венки. Я чувствовала, как вопросительный взгляд скользит по моим волосам. Я посмотрела на Гийома с выражением фальшивого энтузиазма:

— Это один мой приятель, помнишь, с которым я хотела повидаться в Бельгии. Он приедет завтра днем, представляешь, как удачно! Так я не буду слишком сильно тосковать из-за твоего отъезда.

— Да, я вижу, ты не будешь слишком сильно тосковать.

Я улыбнулась и торопливо накрыла его ладонь своей. И хотя в этом жесте было больше притворства, чем искреннего сожаления, мысль о том, что завтра он уедет и на этом все закончится, впервые пришла мне в голову. До сих пор я думала только о том, что остается все меньше дней до встречи с Маартеном.

В тот вечер Гийом был молчаливее обычного. Никаких романтических обещаний, которыми обычно обмениваются напоследок герои курортного романа. Мы вернулись в Брюссель на автобусе, прошлись немного по влажным от дождя улицам для пущей меланхолии, поднялись в нашу комнатушку. Гийом принялся собирать вещи, и с каждой уложенной рубашкой ком в моем горле становился все острее и горче. Ничего, так всегда бывает, надо просто пережить слезовыжимательный момент расставания, понятно ведь, что у нас нет и не может быть никакого будущего: он не знает, кто такой Ремарк…

— Можешь сделать мне одолжение? — спросил он вдруг.

Я с готовностью кивнула.

— Я так и не успел подписать открытки друзьям и знакомым. Сделаю это сейчас. Бросишь их завтра в почтовый ящик?

— Конечно!

Он высыпал на кровать два десятка почтовых карточек с классическими видами Брюсселя. Мы покупали их вместе в сувенирном ларьке, куда зашли однажды погреться. Вот заснеженная Гран-Плас, ощерившаяся фасадами пламенной готики. Вот сверкающие на солнце шары Атомиума, который мы так и не увидели. Вот Писающий мальчик, снятый в три четверти и снизу — самый популярный ракурс. Я тогда еще подумала, как это глупо — и как это мило — рассылать безвкусные открытки типа «Привет из Брюсселя» по двадцати адресам. Они сделаны из другого теста, эти европейцы.

Гийом сосредоточенно подписывал карточки, одну за другой. Я незаметно заглядывала через плечо, надеясь распознать сочетание букв, похожее на Daria, желательно в сочетании со словами amour или хотя бы belle [7] . Ничего подобного. «Папа, мама, у меня все о’кей, привет из Брюсселя». Дата и подпись. Сухарь!

Завтра он уедет, и все закончится. Больше мы не сорвемся в Амстердам от нечего делать. Больше не побежим через полстраны в бар на выступление джаз-квинтета. Больше не будет спазмов под ложечкой при виде ресторанного счета. «Не влюблена ли я?» — спрашивала я сама себя, заглядывая в тайники девичьей души. «Нет», — находила неизменный ответ.