Чтение онлайн

Элберт лишь пожал плечами. Пригвождённый к позорному столбу своей неудачи, он понуро встал и накрыл себе ужин в виде бокала вина Орвието и тарелки с остатками телячьего «сладкого мяса». Смакуя телятину, пластичную как масло по консистенции и с душистым, пряным, несказанно правильным вкусом, он снова пожал плечами и обреченно сказал, – Много ... или мало. Какая разница? Так и так мы в пролёте.

– А «Франк» – это что за фамилия такая? Германская что ли? – Мари перешла в наступление, расхаживая по линолеуму что твой фельдмаршал, пытающийся выявить слабые зоны во вражеских редутах и найти способ для их прорыва. – Франки, это, случайно, не те варвары, которых мы проходили в школе по истории и которые разграбили Рим? Или это был Париж?

«Уилла Франк». От этого словосочетания у него прямо горчило на языке. Первое слово «Уилла» ассоциировалось у него с чем-то костлявым, тощим, чахлым, напрочь лишенным души. Оно казалось ему полным антиподом такому округлому, пышнотелому слову как «Леонора» и навевало мысли о мудреной пуританской строгости, о полном отрицании плотских нужд и компромиссов перед лицом искушения. Вот что значит «Уилла». И как он вообще возомнил себе, что сможет ублажить такую? Да к тому же ещё и «Франк». Из огня да в полымя. Это же мужское имя – бездушное, враждебное, франко-германской этимологии. Разве будет женщина с таким именем усложнять себе выполнение обязанностей проявлениями милосердия или сочувствия к ближним? Ничуть, она будет стегать их своими прилагательными как розгами.

Погружённый в эти грустные думы и, уже не пробуя, а просто кушая свои блюда, Элберт вдруг вздрогнул от шума из-за двери чёрного хода. Прихватив с собой сотейник, он поспешил на другой конец кухни. – Что там ещё? Теперь они ко всему решили грабануть меня что ли? – спросил он себя и распахнул дверь.

В сумраке переулка стояли двое невысоких смуглых парней, меньший из которых до того смахивал на Рока словно был его клоном. – Здравствуйте, – обратился к нему более высокий, сдёрнув с головы засаленную бейсболку «Доджерс», – меня зовут Рауль, а это, – он указал на своего спутника, – Фульхенсио, кузен Рока. – При упоминании его имени Фульхенсио улыбнулся. – Рок уехал в Альбукерке, – продолжал Рауль, – и он просит его простить. Но он посылает к вам своего кузена, Фульхенсио, чтобы он вместо него мыл у вас посуду.

Элберт отступил от двери и Фульхенсио, улыбаясь, кивая, и имитируя руками мойку тарелки, проследовал на кухню. Продолжая улыбаться и имитировать, он в ритме самба протоптался на другой конец кухни, вынул суперспрей из его держателя так лихо будто выхватил шпагу из ножен, и принялся драить посуду с такой мощью, при которой его капризный кузен дал бы дуба.

На долгий миг Элберт словно замер, просто стоя у входа, уставившись в никуда и почти не обращая внимания ни на Мари, стоящую позади него, ни на прощальный жест Рауля, тихонько закрывшего дверь. Придя же в себя, он вдруг почувствовал себя столь очищенным от пороков, как если б только что заново родился, а посему теперь ему любое дело по плечу. Ведь у него теперь был Фульхенсио, которого он всего пару минут назад увидел впервые в жизни, а сейчас он уже мыл посуду как прирожденный посудомойщик. И, конечно, у него была Мари, которая не бросила бы его, даже если б ему пришлось готовить еду из кактусов и ящериц для праведников в пустыне. Что же касается его самого, то он был в расцвете своей мужской зрелости, талантливый, эрудированный, вдохновенный, имеющий все шансы, чтобы стать одним из величайших кулинарных мастеров своего времени. Да что с ним такое? Чего это он распустил нюни?

Ему нужна была Уилла Франк? Что ж, он получил её. Правда, в неудачный вечер, который может случиться у кого-угодно. Вечер, когда кончился мескит, скисли сливки, а посудомойщик взбесился. Даже Пак, даже Солтнер не смогли бы с этим справиться.

Она должна вернуться. Ещё дважды. И тогда уже он будет готов к её встрече.

***

Всю эту неделю над рестораном Д'Анджело висело тягостная завеса предчувствия. Элберт превзошел самого себя, расширив ассортимент своей новомодной северно-итальянской кухни дюжиной новых творений, включая восхитительную чёрную лапшу с жареными креветками, пикантно-ароматную тушеную зайчатину и просто улётного жаворонка, маринованного в луке-шалоте, белом вине и мяте. Он работал, не покладая рук, фанатично и самозабвенно. На каждый вечер он мог предложить гостям семь предварительных и шесть горячих блюд, причем от вечера к вечеру все эти блюда были различными. Он превзошел самого себя и снова превзошел себя.

***

Миновала пятница. Утренняя газета выдала репортаж о том, как Леонора Мергансер нахваливает какой-то греческий кабачок в Северном Голливуде, где она рекламирует их спанакопиту так пылко, как если бы они изобрели её прямо вчера, ну а уж их долма показалась ей таким шедевром, что она сочла её не иначе чем свидетельством господнего вмешательства. Фульхенсио яростно драил посуду, Эдуардо работал над своим акцентом, выпячивая грудь колесом, воздух ресторана буквально был пропитан десертами Мари. И день ото дня Элберт покорял всё новые высоты.

***

А вот на следующий вторник – такой тихий, чуть ли не тишайший из вторников на его памяти, – в ресторан Д'Анджело снова заявилась Уилла Франк. В зале присутствовали лишь две другие компании посетителей: костлявый семидесятилетний старик профессорской внешности с внучкой – по крайней мере, Элберт надеялся, что она ему внучка, – и еще одна семейная пара из Беверли-Хиллз, заходящая к ним регулярно раз в неделю с самого открытия ресторана.

О присутствии Уиллы сообщил Эдуардо, влетевший на кухню с перекошенным лицом и дрожащей рукою нацарапанным заказом на аперитивы. – Она здесь, – прошептал он и кухня погрузилась в тишину. Фульхенсио со своим спрейем руке замер как вкопанный. Мари вскинула взор над тарелкой с пирожными. Элберт, наносящий последние штрихи к своим блюдам пассерованных морских гребешков с соусом песто для профессора и утиной грудки с лесными грибами для его внучки, отшатнулся от стола будто ошпаренный. Бросив всё, он бросился к дверному окошку, чтобы взглянуть на Уиллу.

Для него это был момент истины, момент, в который его упорство едва не изменило ему. Она была сногсшибательна. Ослепительна. Столь же совершенна и недоступна как эти надменно-дерзкие девицы, глазеющие на него с обложек глянцевых журналов в супермаркете, холодно-элегантная в своем облегающем шелковом платье молочного, как соус бешамель, цвета. Как только он, Элберт Д'Анджело, при всей своей талантливости и великодушии, мог понадеяться, что сможет когда-либо дотянуться до неё, даже потревожить подобное совершенство, хотя бы щекотанием её столь пресыщенных вкусовых сосочков?

Удручённый он стал разглядывать спутников Уиллы. Ждать какой-то помощи от от её соседа, расплывшегося в улыбке и как всегда задушевного, симпатичного и беспечного Вкусолога, он не мог, а посему в поисках каких-то признаков сочувствия он перевел взгляд на пару, которую они взяли с собой. Зря старался – эти двое были пожилыми, седовласыми, изысканно одетыми, а главное, аскетично-сухопарыми, что присуще тем, кто практикует жесткий контроль над своими аппетитами, и ждать от них сочувствия было так же тщетно, как от линчевателей. Элберту стало ясно, что борьба предстоит жесточайшая. Вернувшись к грилю и облачившись в чистый фартук, он приготовился к худшему.

Мари приготовила напитки – два мартини, один неразбавленный «Гленливет» для Уиллы и пиво для Вкусолога. Из предварительных блюд они заказали сыр моцарелла из молока буйволиц по-флотски, капонату Д'Анджело, салат из осьминогов и телячьи медальоны с луковым мармеладом. В каждое блюдо Элберт вкладывал всю душу, расставляя и гарнируя тарелки с той кропотливой тщательностью и тем трепетным вдохновением, с которыми гениальные живописцы вроде Тулуз-Лотрека творили, склонившись над своими холстами, а позже он уязвлёно наблюдал за тем, как каждое из его предварительных блюд возвращается на кухню полусъеденным. Затем настал черёд первых блюд и компания Уиллы сделала заказ на пять разных блюд, которые Элберт передал официанту Эдуардо. Как только последний с каменным лицом унёс заказ гостям, Элберт как какой-то озабоченный вуайерист прильнул к дверному окошку.

Как завороженный он наблюдал за тем, как гости откидываются на спинки стульев, давая возможность Эдуардо поставить перед ними тарелки. Элберт ждал их реакции на блюда, но напрасно – на них гости едва глянули. Затем вдруг, словно по команде, каждый из них стал зачем-то передавать свою тарелку через стол. Он остолбенел: неужто они решили, что это Имперский ужин в забегаловке сети фастфуда Чау-Фу-Лак? Но тут до него дошло: каждое из его блюд должно пройти дегустацию амбалом с лошадиной челюстью, прежде чем остальные его спутники соблаговолят притронуться к нему. Никто их них не смел не то чтобы прикоснуться к еде, но даже проронить слово или пригубить из бокала вина Шато-Бельграв 1966 года, до тех пор, пока Джок, сперва понюхав и лизнув погружённый в блюдо палец, опасливо не попробовал каждое из творений Элберта. Уилла сидела словно замерев и во все свои черные глаза следила за тем, как этот верзила с огромной челюстью и щеткообразной башкой, усердно склонялся над тарелкой и вертел на языке кусочек морского гребешка или утки. Наконец, когда все блюда были перепробованы Вкусологом, перед ним, выкатившись словно шарик рулетки, замер лангуст «Элберто». Но ведь он до этого уже нюхал его, уже испачкал в нём свою вилку. А потому он теперь величавым жестом оттолкнул эту тарелку и хриплым голосом потребовал пива.