Чтение онлайн

В ту ночь — с четверга на пятницу — перед сном меня почему-то начали мучить мысли о смерти. Такого не было давно. Я пытался прогнать их, заставлял себя думать о другом, но не мог. Осознание того, что когда-нибудь все прекратится, меня не покидало.

Только на другой день я узнал. В это самое время умер Виктор Михайлович Чебриков…

Чебрикова не стало в 99-м. Через год скончался ещё один председатель КГБ — Владимир Семичастный. Он не дожил до своего 77-летия всего 3 дней. Ни одного председателя больше не осталось (Владимир Крючков не в счет, он возглавил Лубянку уже в период агонии).

Уходят люди, ставшие символами эпохи, а вместе с ними уходят тайны этой эпохи. Мы не узнаем их уже никогда, ведь главные секреты они, привыкшие не доверять никому, хранили не в архивах. В своей памяти.

Я мог расспросить Чебрикова о многом. Не расспросил. Не успел. Не сумел. Общение с ним было похоже на золотоискательство: чтобы намыть пару граммов драгметалла, часами надо просеивать песок с водой. От острых тем он уходил. О самом интересном рассказывал буднично и заскорузло, будто руководил не сильнейшей спецслужбой мира, а пошивочным ателье.

Впрочем, кое о чем выпытать я все же успел. Например, о тайне гибели генерала Цвигуна — первого зампреда КГБ, свояка Брежнева.

Цвигун застрелился у себя на даче зимой 82-го. Смерть эта породила множество слухов и легенд — вплоть до того, что генерал пал жертвой антибрежневского заговора. Или же (версия эта стала особо популярной после романа Э.Тополя «Красная площадь») был уличен в коррупции и предпочел самоубийство тюрьме.

В действительности все оказалось намного прозаичнее. У Цвигуна обнаружили неизлечимую болезнь: кажется, рак. С каждым днем боли мучили его все сильнее…

— А как же коррупция? — спросил я у Чебрикова.

Чебриков ответил:

— После смерти в сейфе Цвигуна нашли деньги и ценности. Вскрылись махинации с покупкой им дачи… Только застрелился он не из-за этого.

Легенды и мифы брежневской поры — сказки перестроечного времени — одна за одной разбивались о глуховатый голос Чебрикова. Все равно как после Майн Рида и Фенимора Купера открыть Большую советскую энциклопедию и найти статью о Южной Америке. Там будет все: население, точные координаты Гвианского нагорья, протяженность Анд и Амазонки, но не будет ни слова про вождя Симеонов Оцеолу и охотника Натти Бампо.

Война между Андроповым и Брежневым, дело Бориса Бурятцы и бриллианты Ирины Бугримовой. Самоубийство Щелокова и арест главного циркача страны Колеватова. При ближайшем рассмотрении все эти, несомненно, превосходные истории теряли свою таинственно-детективную привлекательность, ибо один из главных героев их сидел передо мной — в старомодном костюме, в добротных полуботинках фирмы «Саламандер», и в его обыденном облике не было ничего мифического и сверхъестественного.

Портрет Чебрикова в парадной генеральской форме — небольшая цветная фотография — висит у меня над столом. Крепко сжатые уголки губ, напряженный повелительный взгляд.

А рядом висит портрет ещё одного человека из прошлого. Он не так знаменит, как бывший председатель. Его имя знают разве что несколько десятков историков, ибо практически все, с кем служил он, давно уже перешли в мир иной.

Полковник Федосеев. Сергей Михайлович Федосеев. На слегка пожелтевшей карточке он совсем ещё мальчишка: ему чуть больше двадцати. К гимнастерке привинчен орден «Знак почета»: он получил его в 40-м. Таким я не видел, да и не мог видеть, его никогда.

Познакомились мы полвека спустя. Федосеева оформили тогда на работу в Центр общественных связей ФСБ: кем-то вроде консультанта. Платили ему какую-то мелочь, но он был рад даже этим деньгам.

Обычно чекистов очень трудно прочувствовать: когда они искренни, а когда просто делают вид. С Федосеевым все было иначе. Я понял, что понравился ему с самой первой встречи. Как, впрочем, и он мне.

В Федосееве не было ничего того, что присуще многим ветеранам: маразматической ностальгии, пафоса, брюзжания. На вещи он смотрел трезво, без доли субъективизма, и меня порой даже удивляло, насколько совпадали наши с ним оценки — и людей, и событий.

Наверное, это — отточенность ума и четкость оценок — свойство настоящего контрразведчика: не чекиста, не офицера, а именно контрразведчика, ведь контрразведка, о чем забывают сегодня многие, это главное в спецслужбе, а все остальное — «гарнир», круги по воде.

Распорядись обстоятельства по-иному, имя Федосеева могло бы греметь по всему миру. До генеральских лампасов ему не хватило каких-то нескольких дней: судьба. Впрочем, на судьбу Федосеев никогда не жаловался, звания и должности не имели для него особого смысла. Слишком много генералов видел он за свою службу и слишком хорошо знал им цену.

Федосеев пришел в органы в 38-м — это был уже бериевский набор. В те времена люди делали головокружительные карьеры: за полгода-год становились генералами. Начальники менялись с такой быстротой, что сотрудники (те немногие, что умудрялись уцелеть) не успевали запоминать их имен-отчеств.

Был ли Федосеев причастен к репрессиям? Этого вопроса я никогда ему не задавал. Не знаю. Единственное, что обнадеживает меня: его взяли в НКВД, когда кровавый маховик уже сбавил обороты. Да и служба, в которой Сергей Михайлович проработал почти всю жизнь — контрразведка, — к репрессиям была причастна меньше всего.

Уже через год Федосеев стал начальником контрразведки московского управления НКВД. В этой должности встретил войну.

Помню его рассказ, как он был вызван Щербаковым — тогдашним первым секретарем горкома — для доклада о заминированных мостах, системах водоснабжения: столица должна была взлететь на воздух. Самому Федосееву приказано было остаться в городе, в спешно созданном диверсионном подполье.

До 44-го он работал в Москве. Десятки пойманных диверсантов, шпионов, лазутчиков — все это результат его службы. Потом уехал в Ленинград, на ту же должность. Оттуда, в 47-м, перешел в разведку, где очень быстро дослужился до начальника отдела.

Видимо, он был на хорошим счету, потому что, когда в 53-м в Кремле решили создать новое ведомство — Главное разведывательное управление (не путать с известным всем ГРУ!), Федосеева вызвали к Маленкову и предложили возглавить одно из управлений этого монстра. Управление должно было заниматься эмиграцией, он даже стал набирать к себе людей, но смерть Сталина спутала все карты. Проект ГРУ так и остался проектом, а вместо него Берия создал объединенное МВД, куда вошло и МГБ, и собственно МВД.

Федосеева решили отправить резидентом в Югославию. Не просто резидентом: личным эмиссаром Берия. Он должен был наладить разорванные Сталиным отношения с югославским президентом, маршалом Тито, но опять судьба: за месяц до его отъезда Берия был арестован.

После ареста на столе у Лаврентия Павловича нашли очень немного бумаг: он не любил канцелярщины. И одна из этих бумаг, на беду, оказалась приказом об отправке Федосеева в Белград.

Этого было вполне достаточно, чтобы отстранить Федосеева от всех должностей. Министр внутренних дел Круглов даже заявил на собрании в разведке, что Федосеев арестован, как личный ставленник Берия.