Чтение онлайн

— Итак… Литературная премия… Имени Антона Николаевича Достаевского… Да, да товарищи! Имени Достаевского! Именно через «а»! Присуждается… Внимание…

Зал замер. Кактусов поднял кустистые брови и ощутил себя графом, только что вернувшимся с Сахалинской каторги, на которую был осужден за убийство беса-процентщика.

— Петру Сергеевичу…

Где-то зажужжала муха.

— Каааааак… Тусову!

Премия представляла собой медальку из нержавейки. Денег не дали.

Чернобородов ласково предложил лауреату выступить ответно.

Кактусов встал в позу футболиста, скрестив руки там, где положено.

Сначала он открыл рот, потом запахнул его обратно.

На него смотрели десятки глаз. Серые, карие, зеленые, большинство — красные.

По извилинам писательского мозга пробежалась мягкими лапами одурманивающая мысль — «Интересно, а за сколько можно медаль заложить?». Кактусов мысль отогнал и выдал самую длинную речь в своей жизни:

— Писателей не будет. Если не будет читателей. Если не будет читателей — мне кушать будет нечего. Спасибо вам большое…

Потом он подписывал книги, стараясь в каждой книге написать что нибудь оригинальное каждому. Из всего оригинального в голову лезло только одно:

«Москва. Лубянка. Петр Кактусов».

А поэтесса сама ему вручила свою книжку, отпечатанную на цветном принтере. С подписью «От дикции до фрикции один лишь шаг длинной в экватор. Так сократим же расстоянье, ведь есть куда и есть откуда. И пусть мой переулок (Москва, переулок Хачатуряна, дом шесть „в“, корпус восемь, строение пять, двенадцатый подъезд, третий этаж, двести восемнадцатая квартира, аптека во дворе.) взрыл страстью экскаватор. Нам не зачем спеешит раз восемь. До семи утра»

Кактусов ничего не понял — что к чему? Но свою последнюю книгу поэтессе подарил. Причем, ее пришлось купить в этом же магазине.

На выходе его опять обыскали охранники.

Бензиновый воздух центра Москвы ему показался древнеиудейским благовонием. Но насладиться им Петя не успел. Его дернули за рюкзак.

— Петр Сергеевич! Вы так хорошо пишете! Поделитесь секретами мастерства? — юноша бледный со взором горящим через очки восторженно смотрел на живого классика. Потом машинально протянул Пете объемистую рукопись.

— Это мой пятый роман о судьбе хамитов на территории древнего Хаммурапи. Я бы очень хотел узнать ваше мнение. Понимаете, мне очень важно, чтобы вы высказали свое мнение по поводу сто шестьдесят восьмой страницы… Вот… Минутку… Я вас не надолго… Послушайте вот этот отрывок… Ага! Вот! «Жрец Имуннохотеп воткнул жезл в тело непокорного раба и повернул его три раза». Как вы думаете, насколько это психологично?

— Эмн… — растерялся Кактусов и задал опрометчивый вопрос: — А как звали раба?

— О! — ответил начинающий писатель и достал еще одну стопку бумаги. — Этому у меня посвящен второй том эпопеи. Дело в том, что этот раб пасынок фараона Туттама, основателя династии Дзынь, что в Среднем Китае, поэтому его и зовут Дзынь-Там-Дзынь-Тут. Это чтобы никто не догадался…

— Извините, милейший! — больно схватил Кактусова за локоть Чернобородов. — нас ждут великие дела!

— Кстати, а вы-то кто? — спросил Кактусов, когда они отошли. — Я вас в редакции ни разу не видел!

— Вот! В том-то и дело! Я к вашему издательству не имею никакого отношения! — заговорщическим шепотом сказал Чернобородов. — Я тут мимо проходил. Увидел и взял функции, так сказать, тамады на себя! Мне очень интересно, что вы скажете по поводу моей, так сказать литературы. Как вы смотрите на вариант попадания ГКЧП в март пятьдесят третьего года? Берия там, Пуго и прочие Маленковы? А?

— Ёптыть, — только и смог ответить Кактусов.

— Сейчас я вам зачитаю особо избранные места… Тут, буквально за углом. Есть один прелестный пивбар…

На утро Кактусову было стыдно и скучно. Стыдно перед поэтессой и скучно перед собой.

Стыд Петя сублимировал в новый рассказ. А скуку в приборку. Особенно его веселило снимать с люстры чужую кошкину щерсть, персикового цвета, застеклять окно и залечивать царапины на спине Лаврентия.

Больше писателей пьют только коты. Если находят валерианку. После чего, разница между писателем и котом стирается.

Впрочем, разница между писателем и читателем тоже не велика.

Одни плачут, когда пишут. Другие плачут, когда читают.

Писатель Кактусов закончил свой очередной шедевр, отослал его в издательство, и теперь, лежа в теплой кровати, ждал аванса. Заодно смотрел телевизор и гладил мурлыкающего кота, пристроившегося на животе.

Телевизор вещал мультиками:

— И тут зазвонил телефон! Кто говорит? Слон!

Телефон и впрямь зазвонил. Правда, это был не слон. Впрочем, если бы Петя допил бы честно заработанный вермут, то, возможно, ему бы действительно стали звонить слоны. Но допить он не успел, поэтому в трубке раздался рыкающий бас редактора. Главного.

— Петя, ты у нас паровоз? — начал главвред с места в карьер.

— Я у нас — звезда! — без тени смущения ответил Кактусов.

— Нет, Петя, ты у нас паровоз. Поэтому, ты сейчас садишься и пишешь мне рассказ в новый сборник.

— Какой еще сборник? — писателю было лень напрягать опустошенный предыдущим шедевром мозг.

— Про вторжение инопланетян. В СССР образца шестьдесят шестого года.

— Почему шестьдесят шестого? — изумился Кактусов.

— Значит, с инопланетянами ты согласен. В общем, год бери любой. Главное — СССР, инопланетяне, вторжение. И никаких философствований. Боевки, драйв, пафос, всё как ты умеешь. Год бери любой.

— Ээээ! Я трезвый работать не умею! А ты мне еще аванс не выплатил!

— У тебя сколько осталось?

Кактусов посмотрел на стремительно пустеющую бутылку:

— Грамм двести, — при этом, Петя умолчал про НЗ, стремительно остывающее в холодильнике.

— На рассказ хватит, — отрезал главвред. — Если что, догонишь его по объему литром из морозилки. Аванс получишь после того, как рассказ сдашь. За него я тебе отдельно топлива поставлю.

— Ненавижу тебя, — сказал в пустоту Кактусов, когда редактор положил трубку.

— Делать было нечего, дело было вечером, — вздохнул телевизор, за что был наказан выдергиванием вилки из розетки.

Кот, на всякий случай, перестал мурлыкать и морально приготовился к голоданию. Творческий запой штука такая — писатель пьет, муза ест, а коты страдают.