Чтение онлайн

Дарья Леонидовна кивнула головой на вип-зону, надеясь увидеть недовольные каменные лица, с осуждением смотрящие на неё, однако… Она их там не увидела! Партийные деятели и спортивные чиновники подходили и радостно пожимали руку растерянному Соколовскому, уже примерявшему неприятности и опалу. «Рыба гниёт с головы», — некстати пришла в голову Дарьи Леонидовны известная поговорка.

— Дашуня, ты слишком близко всё принимаешь к сердцу, — неожиданно возразил Александр Тимофеевич. — Посмотри на людей вокруг — основная часть радуется прокату Люси и Марины. Даже начальство в восторге. А ты голову себе понапрасну загружаешь невесть чем. А недовольные… Они всегда будут. Забудь обо всём и радуйся, что у нас такая талантливая дочь, которая умеет в людях зажечь чувственную искру…

…Соколовский, пока длился прокат дочери с этой негодной Хмельницкой, готов был сквозь землю провалиться. Стыда не оберёшься от людей! Всё… Приплыли… Осталось только понурить голову и пробираться к выходу с арены. Однако буквально через несколько секунд он услышал, как рядом раздаются сначала тихие, а потом всё более уверенные аплодисменты. Повернув голову, с удивлением увидел, как высокопоставленные соседи дружно хлопают в ладоши, временами с улыбкой смотря друг на друга.

— А я вам говорил, товарищи! — радостно заявил Каганцев, директор ДСШОР. — Я сам видел, как они тренировали этот прокат! И уже тогда подумал, что это будет шедеврально! Модно! Свежо! Современно! В духе нашего времени перемен!

Соколовского кольнуло в сердце неприятное чувство, что директор спортивной школы, с которым он иногда захаживал в ресторан за компанию и пил коньяк дома, знает нечто важное о Марине, а он, отец, этого не знает. Дочь не удосужилась сказать ему, что именно они тренируют и как это может отразиться на их семье.

Впрочем, никак это не отразится. В этом он убедился, когда девчонки замерли в финальной позе.

— Ну вы даёте, уважаемый Владимир Степанович! — радостно пожал руку Соколовского Чертанов. — Вот это представление! Вот это талант у вашей Марины! Примите искренние поздравления!

Следом за Чертановым Соколовского поздравили все, кто сидел в вип-зоне. Это было удивительно, но факт оставался фактом…

…Ветераны городских организаций, сидевшие в секторе напротив с вип-зоны, тоже оказались разделены на два лагеря. Были и те, кто отнеслись позитивно. Однако, наученные суровой жизнью при вожде народов к осторожности, предпочитали держать своё мнение при себе, в открытый конфликт не вступать, но гнуть свою линию мягко и тактично, возражая тем, кто проявлял открытое негодование. Одним из самых негодующих болельщиков этой возрастной категории была Тамара Ивановна Быстрицкая, председатель совета ветеранов 144-го секретного завода. Пожилая женщина и ранее высказывала своё неудовольствие программой Людмилы Хмельницкой, сейчас же досталось и Марине Соколовской, мнение о которой упало с небес на землю, как это часто бывает у болельщиков одной программы.

— Это… Это какое-то безобразие! — с негодованием сказала пожилая женщина, встав с кресла, подбоченясь и поливая фигуристок испепеляющим взглядом. — Они же, наверное, комсомолки. Ну как можно издеваться над пожилыми людьми! Как такое вообще могло произойти? Это что за разврат? Что мы сейчас видели? Где милиция? Почему их не ведут в детскую комнату, вместе с родителями??? Эта Люда… Она могла так подействовать на Марину, что… Она соблазнила её на этот… грех!

Татьяна Ивановна не нашла больше слова, кроме библейского, чтобы выразить всю пучину разврата, в которую погрузила Сокольскую Люська Хмельницкая. Часть присутствующих ветеранов согласно закивали головами, подтверждая слова Тамары Ивановны, но многие подумали, чтоб она скорее заткнулась и дала посмотреть, что будет дальше. Неожиданно на сторону фигуристок встал председатель ветеранов Уралмаша Николай Егорович Ляпин, высокий пожилой мужчина в строгом чёрном пальто и норковой шапке.

— Вы знаете, Тамара Ивановна, не нужно быть столь категоричными… — осторожно заявил он, едва касаясь рукава пальто своей соседки, исходящей негодованием, которое могло привести к инфаркту или инсульту.

— А… Что? — растерянно спросила Тамара Ивановна, от неожиданности потеряв страстный накал. — Что вы сказали, я не поняла?

— Я сказал, не нужно быть столь категоричными, — мягко повторил Николай Егорович. — Вы так говорите, как будто перед нами враги народа какие-то.

— А… Это разве не так? — растерянно пробормотала Тамара Ивановна, в недоумении посмотрев на Николая Егоровича, словно не веря, что человек, который сейчас должен быть её союзником и обязан рвать и метать от негодования, сейчас встаёт на противоположную от неё сторону.

— А разве не ради таких вот девчонок мы шли под пули, а наши дети точили снаряды, встав на ящик и сутками не уходя с завода? — строго спросил Николай Егорович. — Скажу более понятно — они спортсменки и артистки, этого не отнять. Их призвание — дарить людям радость. Дарить счастье и хорошее настроение, и они с этим справляются. Тамара Ивановна, посмотрите…

Николай Егорович обвёл руками аплодирующие трибуны.

— Посмотрите на всех этих людей. Это наши, советские люди. Рабочие, служащие, интеллигенция, пенсионеры, пионеры и комсомольцы, школьники и студенты. И даже солдаты с милиционерами присутствуют. И посмотрите, как им хорошо! Значит, девчонки всё делают правильно! Если советским людям хорошо, значит, всем хорошо!

— И давно вы стали на сторону… вот этого всего? — Тамара Ивановна презрительно кивнула головой на трибуны, на фигуристок, уже покативших со льда и всё ещё наслаждающихся минутами славы, дарящих воздушные поцелуи зрителям, которые воспринимаются с ещё большим восторгом.

Взгляд Тамары Ивановны упал на вип-зону, находившуюся как раз напротив их сектора, и увидела, как стоя аплодируют чиновники и даже директор Уралвагонзавода. Хорошо хоть веселящегося Ельцина не было, иначе она бы точно не выдержала этого зрелища… И тут Тамара Ивановна посмотрела на кисть Николая Егоровича, на которой из-под рукава пиджака и манжета белой рубашки совершенно бесстыже выступили японские электронные часы «Montana» в тускло блеснувшем хромированном корпусе и с таким же браслетом. Кажется, вместо них раньше были «Командирские».

Николай Егорович невольно спрятал часы, одёрнув пиджак, и уставился на негодующую Тамару Ивановну, которая всё больше и больше приходила в ярость.

— Я не хочу никаких встреч ни с Хмельницкой, ни с Соколовской! — непреклонно заявила она, блеснув непокорными глазами непримиримой коммунистки. — Я не хочу, чтобы наши трудящиеся разговаривали с ними! С ними должен разговаривать инспектор детской комнаты милиции!

И тут Николая Егоровича тоже прорвало. Эмоции от прокатов фигуристок, тщательно скрываемые, и эмоции от негатива, источаемого коллегой, прорвались, слились воедино и накрыли с головой.

— А вы что это себе позволяете, уважаемая Тамара Ивановна??? — негодующе возразил председатель совета ветеранов Уралмаша. — Кто вам разрешил ваши личные предпочтения выдавать за мнение всего рабочего коллектива??? Вы что, свой культ личности хотите установить в отдельно взятом заводе? Вы, как и я, должны выражать мнение ветеранов и профкома. А они, в свою очередь, выражают мнение всего многотысячного трудового коллектива! Я не пойду против пожелания рабочих и ветеранов, которые твёрдо сказали, что они хотят и желают видеть фигуристок на заводе. Это громадная честь для нас, сравнимая разве что с визитом Высоцкого в цеха. Так что советую своё мнение засунуть подальше!

Голос Николая Егоровича гремел всё громче и громче, вызывая недоумение как у присутствующих рядом ветеранов, так и у обычных зрителей, сидевших неподалёку. Потом, окончательно разозлившись, Николай Егорович махнул рукой и пошёл с трибун. Может… Удастся ещё встретить фигуристов и напомнить им, что завтра у них экскурсия по Уралмашу?

… — Ну вы задали жару! — засмеялся Левковцев, встречавший фигуристок у калитки и подавший им чехлы от лезвий.— Если нас не прибьют, всё будет хорошо. Вас тут запомнят надолго. Хорошо вы хлопнули дверью.