Чтение онлайн

1 Художник превосходный, славный, живописец, всяческой похвалы достойнейший (лат.).

Коста поглядел на Микеланджело равнодушно. Рука его была холодная, влажная – след пребывания в подземелье. Микеланджело, с новым поклоном, сказал:

– Мессер будет так любезен, покажет мне прежде всего самое прекрасное, что есть в Болонье: свои собственные произведенья; я ничего другого не желаю и прошу его об этом.

– По вашим манерам и речам, – ледяным голосом ответил Коста, – сразу видно воспитание медицейского двора. Я не умею так льстить, но, конечно, выучусь у вас.

– Мы должны о нем позаботиться, – сказал Альдовранди. – Надо поскорей найти ему какую-нибудь работу, чтоб он от нас не сбежал, ведь флорентийцы такие непостоянные… А я еще сказал ему, что в Болонье ваятели скоро умирают! – засмеялся старик. – Это вздор, не думай об этом. Познакомлю его теперь с Бентивольо, да еще есть дома – Санути, Феличини, Кромассо, много других… И я…

– Вы, наверно, очень устали, мессер Альдовранди, – сухо произнес Коста. – И я корю себя за то, что ради меня было предпринято это ночное посещение тюрьмы.

– Ты себя коришь… а я радуюсь! – засмеялся Альдовранди. – Иначе я не встретил бы Микеланджело… И чем больше я об этом думаю, тем больше диву даюсь! Тут, конечно, великое предзнаменованье, как по-твоему, Микеланджело?

– Да, это – предзнаменованье, – кивнул головой Микеланджело и прибавил: – Но для меня в нем нет ничего удивительного. Меня всегда освобождают из какой-нибудь темницы…

– Ты так часто в них бываешь? – отозвался резкий голос Косты.

Микеланджело поглядел на художника и промолвил:

– Есть темницы не только из железа и камня, и попадает в них тот, кто добивается великой духовной цели, мессер Коста.

Коста равнодушно пожал плечами.

– В области духа нет темниц.

И улыбнулся.

Микеланджело ничего не ответил.

Они опять шагали по темной земле площади в сопровождении неслышных слуг со светильниками. Шествие медленно двигалось к палаццо Альдовранди. И пока старик воодушевленно беседовал с Микеланджело, Коста гордо молчал. Страшные, обезображенные лица узников, слабо освещенные его факелом, мелькали у него перед глазами. Одно из них было особенно ужасно. Угрюмое, почти нечеловеческое, со скрытыми проблесками безумия, оно в свете его факела злобно оскалилось на него. Человек стал бешено рваться в своем железном ошейнике, не обращая внимания на боль, так как хотел избавиться от этого света, хотел опять во тьму. В ожидании смерти стоя, прикованный к стене, он осклабился такой страшной гримасой презренья, что у Косты побежали мурашки по коже, он отскочил и чуть не выронил факела, чадящего во тьме.

– Завтра… – слышит Коста голос Альдовранди, – завтра, Микеланджело, я сообщу о твоем прибытии в Совете и буду счастлив, если мне удастся сделать так, чтобы первые же твои работы были для города.

Тут Коста, не выдержав, промолвил:

– Можешь быть уверен, Микеланджело Буонарроти, что ты станешь теперь первым художником болонским, будешь sculptor egregius, praeclarus, omni laude artifex dignissimus. Ты умеешь льстить. Но это положение незавидное. В одну прекрасную минуту неожиданно лишаешься всего.

– Если б я лишился всего, – спокойно ответил Микеланджело, – хоть о такой высоте не мечтаю, то поступил бы так же, как золотых дел мастер герцога Анжуйского.

– Что это за история? – поспешно спросил Альдовранди, словно желая что-то предотвратить.

– У герцога Анжуйского был один золотых дел мастер, – ответил Микеланджело, – искусством своим не уступающий древним художникам. Но однажды он лишился не только того произведения, которому отдал много лет жизни, но и всего, что создал прежде. Видя, что погибло все дело его жизни, и усмотрев в этом перст божий, он, смиренно упав на колени, обратился к богу с такой молитвой: "Благодарю тебя, всемогущий боже, царь неба и земли! Не дай мне и дальше вдаваться в это заблуждение, искать что-нибудь помимо тебя!" И, раздав все имение бедным, ушел бы в пустыню своего духа, потому что есть пустыни духа, мессер Коста, так же как и темницы духа…

– Насчет этого проповедует вам во Флоренции Савонарола? – усмехнулся Коста.

– Нет, – спокойно возразил Микеланджело. – Это еще задолго до Савонаролы написал для нас и для всех художников, ради смирения их духа, в Комментариях своих один из величайших сынов Флоренции, ваятель Лоренцо ди Чоне Гиберти, – может быть, ты знаешь его бронзовые двери в нашей крещальне, чудо света…

– Вы там всегда готовили путь Савонароле! – засмеялся Коста.

Альдовранди плотней закутался в свой плащ. "Мой промах, – подумал он, ведь я хорошо знаю Косту, и надо мне было скрыть от него свою радость. Самолюбивый Коста, засушенный, раздраженный, ни во что не верящий. Его разъедает, точит червь, а я даже забыл спросить у него, нашел ли он там, в подземелье, своего Иуду! Какая неосмотрительность! А Коста несдержанный, резкий, не особенно склонен считаться с законом, да к тому же феррарец, ему ничего не стоит пустить в ход кинжал…" Альдовранди нахмурился. Коста молчал. Перед глазами у него снова возник образ человека, прикованного в подземелье. "Потребую этого… пускай выведут мне его на свет… я сделаю лицо его, полное нечеловеческого отчаянья, знаменитым и бессмертным… болонский узник будет давно лежать в могиле, а на картине моей по-прежнему из века в век рассказывать людям о своем проклятье, о своей ненависти, о погибели своей души…" Уйдя в мысли об этом, Коста уже не замечал Микеланджело. Альдовранди был ему смешон. Никто до сих пор не видел, чтобы старик так изменился! Болонский патриций, трепещущий перед гневом Бентивольо, вздумал вдруг разыгрывать из себя Лоренцо Маньифико… Косте стало так смешно и в то же время противно, что он не мог скрыть усмешки. Они стояли прямо перед дворцом, и старик поспешно подал ему руку:

– Ты нашел, что искал?

Коста кивнул.

– Да, и буду просить вашего разрешения, мессере, чтобы этого человека привели ко мне в мастерскую. Он мне понадобится.

– Где он? – спросил Альдовранди.

– Очень глубоко, страшно глубоко, но не в in pace.

– Обещаю тебе, – заверил его Альдовранди, – что ты получишь этого человека.

– Что вы пишете, мессер Коста, – спросил Микеланджело, – что вам нужны такие модели?

Коста улыбнулся и промолвил небрежно:

– Да задумал большую картину "Пробуждение весны", темперой…

Альдовранди успокоительно положил ему руку на плечо и сказал:

– Мой дорогой Лоренцо шутит. Он готовит алтарную картину "Последняя вечеря" и сейчас искал модель для Иуды. Поэтому я и ходил с ним в тюрьму.

– И нашли? – с любопытством спросил Микеланджело.

– Да, – отрезал Коста. – И если вам интересно, могу сказать, что у этого Иуды лицо совершенно расплющенное, словно отмеченное, нос…

Микеланджело, побледнев, сжал кулак.

– Покойной ночи, Коста, – поспешно простился Альдовранди и, взяв Микеланджело под руку, вошел с ним в широко открытые ворота дворца.

ТЕНЬ ОХРАНЯЕТ, ТЕНЬ СТЕРЕЖЕТ

Коста остался один. Он зашагал по улицам в глубокой задумчивости. Этот приблудный флорентиец совсем овладел сердцем старика как раз в такую минуту, когда Альдовранди так необходим безраздельно мне… Нужно действовать быстро! Пойти сейчас же, с утра, к Бентивольо и устроить, чтобы Микеланджело либо изгнали из города, либо опять посадили в тюрьму. Но тогда я навсегда восстановлю против себя Альдовранди, – старик мне никогда не простит! Нет, надо как-то иначе… Злоба росла с каждой новой мыслью. Коста сжимал кулаки и говорил с ночной темнотой. Спит уже монна Кьяра или еще нет? Как хорошо было бы пойти сейчас к ней, положить голову ей на грудь, закрыть глаза и только дышать… слушать, как бьется ее сердце у твоих висков, почувствовать на волосах ее тонкие миротворные пальцы, потом легкое, чуть влажное прикосновенье ее губ к твоему лбу, поцелуй и поглаживанье… мир и покой… нега глубокой тишины в ее молчаливой, понимающей ласке… молчать и только вдыхать ее… Но монна Кьяра теперь уже не одна. Муж, верховный военачальник болонских скьопетти, вернулся из Рима, да еще привез с собой гостя Оливеротто да Фермо, молодого римского дворянина на службе у церкви, кондотьера на службе У папского сына дона Сезара. Вечером, конечно, долго пили да, того и гляди, теперь еще сидят за столом, среди серебряных блюд с фруктами и сосудов с вином, в свете розовых свечей… Молодой дворянин рассказывает всякие истории из жизни папского двора, от которых монна Кьяра краснеет, прелестная, очаровательная, длинные черные волнистые волосы искусно причесаны, глаза как фиалки… Косте кровь ударила в виски. Нынче все отмечено дьяволом – с самого утра. Бывают такие дни, в которые чуть не с рассвета до всего коснулся нечистый коготь дьявола, словно день этот не посвящен никакому святому и темным силам позволено вредить, выворачивать все наизнанку, каждую надежду тотчас обращать в пепел… Мерзкий день и мерзкая Болонья, город, который он уж столько раз проклинал, где приходится драться за каждую работу, клянчить у Бентивольо, пресмыкаться перед ними, почтительно целовать руку каждому аббату, отвешивать глубокие поклоны всяким лавочникам и писаришкам из Синьории… А теперь еще этот шатун! Значит, безумный старик нашел себе нового любимца! Меценат в пурпуре, однако не очень-то склонный сорить дукатами, строящий свои оценки применительно к отзывам молвы, корчащий из себя знатока, жалкий подражатель великим благодетелям из числа князей… С легким сердцем покидающий одного художника ради временной выгоды, ожидаемой от другого… Любитель модных изяществ, потчующий теперь своего нового баловня у себя во дворце, осыпающий его там всякими посулами, обхаживающий, улещающий… Сейчас! Наверно, вот в эту самую минуту, когда я блуждаю здесь в темноте, словно выгнанная из дому собака!

И муж монны Кьяры вернулся. Наверно, уже не пьют, наверно, пошли спать. Командир скьопетти, победоносный Асдрубале Тоцци вернулся из Рима после двухмесячного отсутствия, человек отважный и страстный, и жена его монна Кьяра – самая прекрасная женщина в Болонье… наверно, больше уже не пьют с римским гостем, наверно, пошли спать… Сейчас! Наверно, вот в эту самую минуту…

Коста задрожал под наплывом мучительных видений и остановился, всхлипнув от боли. Прислонился лбом к стене дома, – камень был ласковый, холодный. Костова рука понемногу подымалась к горлу, словно он хотел сорвать с себя что-то мерзкое, живое, вздрагивающее, которое там присосалось. Он прикусил губу, стиснув зубы, и медленно потекла кровь. Глаза его горели, жгли. Он дрожал, и зернистый камень царапал ему лоб. А перед ним – пустота. Густой кромешный мрак, в который он выкричал бы всю свою боль, не будь горло его захлестнуто тугой, заузлившейся петлей страданья. Все кончено, он не способен ни к какой работе, и будь сейчас при нем картон его "Последней вечери", он разорвал бы его в клочья… Все кончено. Лучше б оставаться ему в Ферраре, быть писарем…