Чтение онлайн

— Выберут теперь Джулиано, — ликовал да Сангалло под глухой погребальный звон, — и как только ты кончишь Давида, поедем мы с тобой, Микеланджело, в Рим, там тебя ждет великое будущее, увидишь, что мы там вместе сделаем, весь Рим перестроим, выживем осла этого Браманте, который ничего не умеет, весь мир, Микеланджело, будет говорить только о нас…

В тот же день пришло известие, что дон Сезар, вылечившись с помощью внутренностей животного, встал во главе двенадцати тысяч вооруженных, занял римские площади и все улицы, ведущие к Ватикану, и объехал, с вереницей своих знамен, всех испанских и французских кардиналов, требуя, чтобы папой был избран кардинал д'Анбуаз. Но Святая коллегия побоялась, чтобы в Милане королем был француз Людовик Двенадцатый, а в Риме папой — верный друг его, француз д'Анбуаз. Они сидели в конклаве бледные, растерянные, сжав губы, каменные статуи, никто не хотел говорить первый, на улицах гремели барабаны Сезаровых войск, фитили у мушкетов зажжены, — и в конце концов разрубили этот узел испанские кардиналы, но высказались они не за француза д'Анбуаза, а голосовали за Пикколомини, который и был избран папой.

Это был старик, стоящий одной ногой в могиле, безвольный и не способный принимать самостоятельные решения. Приняв имя Пия Третьего, он сейчас же после своего избрания собственным бреве утвердил дона Сезара в качестве высшего кондотьера церкви.

Кардинал Джулиано тотчас уехал в Остию.

— Так ты все-таки стал папским художником! — гудел да Сангалло, сидя против Микеланджело в своем любимом трактире у городской стены и наливая себе вина. — Как кончишь Давида, придется тебе потрудиться насчет выполнения договора, который ты заключил в Риме с Пикколомини на статуи для Сиены… Но я подожду, я верю в Джулиано, я не сдамся, так же как он, конечно, не сдался…

Микеланджело сидел и пошевеливал пустой кубок. Рядом сидел Макиавелли, читая книгу и по временам от души смеясь. Сангалло сердито повернулся к нему.

— Что ты там ползаешь по строчкам, гонфалоньер? Прочти вслух это место, чтоб нам тоже посмеяться!

Макиавелли поднял взгляд от книги и, с своей обычной легкой язвительной улыбкой, промолвил:

— Тебе это не доставит удовольствия, маэстро Сангалло. Наоборот, боюсь, ты еще больше рассердишься…

— Что это такое? — загремел Сангалло, хорошенько отхлебнув. — Новые законы и распоряжения, дорогой мой секретарь военных и иностранных дел, направленные против Медичи? Или это новый план военных действий против Пизы, мы окончим наконец эту бесконечную войну под твоим древнеримским руководством, консул республики, и ты снова справишь великолепный триумф, проехав на золотой колеснице от публичных домов возле Арно, через площадь Синьории, мимо всех трактиров — обратно к Олтрарно? Или, может, patres conscripti [103] по твоему наущению решили ввести новые налоги? Так я лучше с двумя своими остолопами прыгать на костре буду, чем опять платить городу…

— Это стихи, — сказал Макиавелли.

Лицо Сангалло вытянулось, — он так и фыркнул, прыснув вином.

— Ты читаешь стихи… и смеешься? Вот чему научился ты у дона Сезара, трибун наш народный? О чем они? О девках?

Никколо Макиавелли перевернул несколько страниц и промолвил со смехом:

— Я вам кое-что прочту, чтоб вас позабавить… Думаю, что от этого вино не прогоркнет.

И принялся читать обычным своим сухим голосом, безуспешно пытаясь декламировать звучно, взволнованно, патетически, отчего получалось еще смешней.

Это была "Траурная песнь", написанная Эрколе Строцци на смерть Борджа. Сперва плакала Рома, возлагавшая все свои надежды на папу Александра и на дона Сезара. Потом поэт вопрошал муз о дальнейших намерениях богов, и Эрато отвечала: Афина Паллада взяла испанцев, а Венера — итальянцев на Олимп, после чего обе направились к Юпитеру и, припав к его ногам, стали коленопреклоненно просить его. Он успокоил их, что хоть не может идти против выпряденной парками судьбы, но что обещанье, которое он дал, исполнится на потомке из рода Эсте-Борджа, сыне папской дочери монны Лукреции. После этого Марс отправился в Неаполь — подымать войну, а Афина Паллада поспешила в Нейи, где предстала в обличье Александра Шестого перед больным Сезаром и, передав ему сказанное Юпитером и утешив его, исчезла, превратившись в ворону…

— Стой! — взревел Сангалло. — Стой и дай сюда книгу!

И он могучим движением схватил ее и вырвал у Макиавелли.

— Я отплачу тебе за нее угощеньем! — захохотал он. — Это замечательная штука! Я научу своих болванов самым трогательным строфам и приглашаю вас нынче вечером ко мне на чтение, — провещал Сангалло. — Нума Помпилий с зашитой пастью будет декламировать за Рому, и я уже заранее вижу, как ловко у него получится. Тиберий своей мычащей глоткой изобразит Афину Палладу, а сам я прелестно сыграю Венеру. Обязательно приходите и тащите всех, кого встретите, будь это хоть сам архиепископ. Объявите по всему городу, что нынче вечером маэстро Джулиано да Сангалло, величайший архитектор Италии, который строил для королей, пап, князей, кардиналов, республик, но главное для бога, устраивает поминки по Александру Шестому и надеется на большее количество присутствующих, чем было на реквиеме в соборе. А потом мы все процессией проследуем к домикам в Олтрарно.

И Сангалло, хлопая книгой по столу, прямо покатывался со смеху.

Микеланджело ничего не сказал, продолжая шевелить пустым кубком. Ему больше не хотелось пить, и он молча глядел на Макиавелли, который с легкой улыбкой постукивал большими суставами своей сухощавой руки по столу. Микеланджело понимал его молчанье, но не понимал выраженья лица. Вдруг Макиавелли встал.

— Я приду, маэстро Джулиано, — промолвил он, — приду сегодня вечером, но сейчас должен идти. У меня есть еще одно важное дело…

Джулиано, затыкая книгу за пояс, резко прервал:

— Что такое?

— Да не любовное… — возразил Макиавелли. — Разговор с Леонардо да Винчи.

Джулиано удивился:

— Что у тебя за дела с Леонардо?

— Это идея Содерини, — ответил Макиавелли. — Гонфалоньер беспокоится, что Леонардо получает деньги из кассы Синьории, не неся никаких обязанностей. Он желал бы ввести какой-то учет. И вот через мое посредничество он хочет предложить ему принять участие в нашем походе против Пизы в качестве военного архитектора. Речь идет о том, чтобы отвести Арно в новое русло и, лишив Пизу воды, принудить город к сдаче…

— А что Леонардо? — тихо спросил Джулиано.

Макиавелли пожал плечами.

— Не то что согласен, а ухватился за эту мысль с величайшим восторгом.

Джулиано сжал свои огромные кулаки и процедил сквозь зубы:

— Содерини — глупец и плебей. Я всегда думал, что он представляет опасность только для города. Но теперь вижу, что дело обстоит хуже: он опасен и для искусства… Как по-твоему, Никколо? Ну разве Содерини — не осел?

Макиавелли ответил, улыбаясь:

— Я давно это знаю, но что могу поделать? Я, между прочим, сочинил про него четверостишие в виде эпитафии, которым можно будет воспользоваться, когда он умрет в изгнании. Вот что я сочинил:

Душа Содерини, покинувши тело.

К воротам ада с воплем прилетела.

Но с ней у Платона разговор был не длинным:

"Ступай в чистилище, к младенцам невинным".

Потому что душенька Содерини, без соли и без масла, лишенная настоящих желаний, как он сам, прямо создана для этого. И небо и ад для него — нечто слишком величественное и возвышенное. Пьер Содерини — ни рыба ни мясо, он владеет только тем, мимо чего великое прошло, не заметив. Бог проявит к нему милосердие и за его плебейские заслуги соблюдет его от великого и после смерти. Только лимб с некрещеными младенцами, душеньками без желаний, без своих собственных грехов и заслуг, — будет его владением, там только осуществит он себя как гонфалоньер несмышленышей.

Сангалло фыркнул в кубок, потом сказал:

— Ты всегда полон желчи, Никколо! Ядовитый и скользкий, как змея. Не хотел бы я стать твоей жертвой! Содерини — глупец, но ты не даешь ему покоя даже после смерти. А почему в изгнании? Что за несчастье пророчишь ты опять, филин? Тебе не по вкусу, что теперь мир? Ведь он пожизненно избран гонфалоньером за свои заслуги, — почему ж ты посылаешь его в изгнание?

— Он будет изгнан! — твердо и резко сказал Макиавелли. — Такие люди, как Содерини, не кончают с собой. Но такие люди, как Содерини, не сохраняют власть на всю жизнь. Он будет изгнан!