Чтение онлайн

– Ключи?

Всадник сладко и страшно улыбнулся.

– Не упрямься, малыш, – мурлыкнул он. – Ничего страшного не будет, если ты передашь мне тайное знание. Кому будет плохо, если старый Всадник тоже сможет скользить из одного места в другое прямо сквозь пространство? Если я смогу парой слов усмирить бурю или вызвать дождь с ясного неба? Если смогу летать, как птица? А может, Ключи дадут мне власть над тайнами жизни и я смогу вылечиться? Может быть такое? А? Может, владелец Ключей становится бессмертным? Что тогда со мной сделают эти выродки, эти недоумки, волей случая вознесённые на вершину быдлом – таким же тупым, как они сами? Ничего! Ничего они не сделают! И я, я буду править! Я сам буду отдавать приказы, а они лишь кивать и повиноваться! Нет – они будут ползать передо мной во прахе, лобызая грязь, которой я касался, и молить о пощаде!

Лицо Всадника неестественно и жутко потемнело от прилившей крови. Он уже не говорил, он кричал.

– Все они будут рыдать, будут умолять – меня, одного меня! И не только они! Этот зазнайка Грёзоплёт тоже будет служить мне. И Облако, и Клин, и Песня Ветра! И Бормотун! Все! До одного! Никто не уйдёт, никто не посмеет противиться, никто и никогда! Я буду велик, как баргау – те, что первыми отыскали Ключи. И даже более того. Я-то уж сумею распорядиться ими получше, чем вымершие предтечи!

Он ещё долго бесновался, забыв про замершего в ужасе Клауса. Долго… а казалось, что конца этому буйству нет и не будет. С тяжким грохотом колдун топтал половицы, носясь по комнате, размахивал громадными руками своего "скакуна", брызгал слюной, вспоминая многочисленные обиды и тут же давая нерушимые зароки беспощадной мести.

А на круглом лице великана-носильщика тем временем медленно проступало что-то вроде обиды.

Внезапно пара носильщик – Всадник замерла на месте. Всадник умолк и прикрыл глаза. И его носильщик тоже зажмурился. Когда же Всадник снова направил взгляд на вжавшегося в перину Клауса, на лицо великана вернулась тупость полного идиотизма.

– На чём мы остановились? – спросил Всадник совершенно спокойно. Так спокойно, как будто он только что не бегал и не орал, а вёл неспешный философский диспут. – На Ключах, да?

Клаус затравленно молчал.

– Ну же, – нахмурился колдун, – не заставляй меня ждать. Иначе поссоримся мы. Да. Очень сильно поссоримся. Глупо это будет, – уверенно заключил он. – Совсем глупо. А ведь ты умный парень, да? Умный?

– Я не знаю никаких Ключей, – сказал Клаус тонким голосом. – Не знаю!

– Ты обманываешь старого Всадника, мальчик? Ты нехороший!

– Нет! Меня похитили слишком рано. Я не успел ничего узнать! Слышишь? Не успел!

Воцарилось молчание. Тяжёлое, как земля, чёрное, как тучи тропического циклона. И густое, как болотная жижа. Всадник сосредоточенно сверлил взглядом переносье Клауса, а тот, изо всех сил стараясь умалиться в ноль, замер на кровати. Он забыл, что у него есть руки и ноги, забыл, что можно сопротивляться, бежать или хотя бы позвать на помощь. От него остался лишь комок нервов, спутанных, как рваные струны.

– Обман? – спросил Всадник сам себя, оживая. – Кому другому я бы просто поверил, да… а кому другому отрезал всё, кроме языка, пока не поверил…

Клаус сжался ещё сильнее. Хотя казалось, что дальше уже некуда.

– Пожалуй, я тебя проверю, – решил колдун. – Да.

Скривившись, Всадник хихикнул так, что его "гостя" пробрал озноб.

А потом в гулкой пустоте, где плыл лишённый опор сенс Клауса, появилось окно. Сквозь это окно к его сознанию протянулись неторопливо-цепкие нити. Впились, соединяя колдуна с его пленником шнуром плотного мысленного контакта, и…

…и мир сошёл с ума.

Впрочем, может, и не сошёл, а всего лишь проделал безумное сальто-мортале. Только для Клауса разницы в этом не было почти никакой. Если сумасшествие проникло в тебя, оплетая кору мозга своим бледным бесплотным мицелием, – уже не важно, разумен ли мир, в котором ты существуешь.

Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

Безымянный передвигается так. Он умеет считать, уже умеет. Он умный. Он и ещё кое-что умеет, такое, что лучше уметь это тайком. За умение наказывают. А вот ходит он на четвереньках. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре…

"Это же просто, сынок. Вот так – и так. Всё. Ну же, давай!" Его зовут Клаус. Но с будущим Клаусом общего у него мало. Он ещё не умеет говорить, он пока даже думать, по сути, не умеет. А как летать, его учат – сейчас.

"В самом деле, малыш. Лети ко мне. Вот так, да. Лети к маме!" Рот Всадника раскрывается и закрывается. Но звуков нет.

Ничего нет. Самого Всадника тоже нет.

Но что же тогда есть?

Ни верха, ни низа, ни центра, ни края. Мосты и туманы от ада до рая. Мосты и туманы, дороги и петли. Сколоться до звона – то тьма ли? То свет ли?

Вы видели арки, вы видели песни. Вы были как врозь, но страдали, как вместе. Сиди на причале, лови свою рыбу – копай за сомнением тяжкую глыбу, сын странных затей и холодного пота. От века…

– Прекрати! …тебя не минует работа по сбору узоров из выжатых смыслов, немого мычания, ветра и чисел. Слепой василиск, зеркала бесполезны…

– Мне больно! Больно!

– Мне тоже. …бродяга беспутный, ты станешь железным и ржавчиной съеден ты будешь в труху, покуда доваришь пустую уху. Вот имя бездонное: Левиафан, – но насухо вытерт с доски океан.

Упругие лепестки отскочили, но без промедления сошлись снова. А ведь он не хотел этого. И тот, другой, тоже не хотел. Так почему?..

Защитой может служить мысль. Постоянная, глубокая, гладкая мысль о камне. Или о металле. Или о слое льда. Или – огненной стене от земли в небеса. Или ещё чём-нибудь подобном. К примеру, о…

Плоскость бесконечна, в какую из шести её сторон ни посмотри. Но её площадь конечна, ибо плоскость замкнута на своей высоте – очень точно, ни выше, ни ниже. Это не значит, что плоскость изогнута или вывернута. Нет, она проста и изящна в совершенстве своей формы. Но вот место, в котором мысль очертила её, отнюдь не изотропно. И потому сама плоскость – как чёрное зеркало. Ничто не пройдёт сквозь неё, пока из её середины в управляющий узел бьёт хрустальный луч.

– Что ты со мной делаешь? Что ты… -…со мной сделал? Что… -…делаю… -…я?

Нарыв наконец лопнул. Потекло рекой такое, что до самых кишок проймёт сизым клином, выжжет и испепелит, пустит прахом. Разъест, как ржа съедает сталь.

Не понимаю.

Нет, в самом деле не понимаю.

Да! Понимать – не хочу!

Поздно. Всё уже внутри. И оно не уйдёт. Оно?

Она!

– Значит, вам нужно проклятие? Хорошее, самое сильное, не снимаемое никакими средствами, но не опасное для жизни и ни в чём не вредящее здоровью проклятой? Причём заметное сразу и любому, имеющему глаза?