Чтение онлайн

Но Игла оказалась ловчее, чем можно было ожидать от человека, едва способного стоять, не шатаясь. Она поймала брошенный нож в паре ладоней от своего лица. Стилет не смог заметить, как это случилось; её рука "просто" исчезла оттуда, где была, и возникла, уже ухватив метательный нож за его короткую рукоять.

– Иди с'да. Б'ду л'чить.

– За счёт моей же боли? – прорычал Клин, срывая с головы повязку и вперяя в Эйрас сур Тральгим яростный взгляд.

– Боль т'бе дор'га? – спросила она с намёком на сарказм. – Иди с'да!

– Нет!

– Хорошо, – сказала Игла с заметным усилием, но почти чисто. – 'Цели с'бя сам.

Для неё, едва-едва вновь научившейся выговаривать короткие слова, детальные объяснения были бы невозможны, поэтому она сделала их мысленно.

Клин прикрыл глаза и последовал рекомендациям… на взгляд Стилета, весьма топорно. На взгляд Иглы – тоже, что она не замедлила высказать. Словами и мысленно, вперемешку. Под её руководством Клин быстро выправил самые грубые ошибки. Вот уже и кровь перестала течь из порезов, а края ран неторопливо поползли друг к другу, обещая вскоре полностью исчезнуть…

Кажется, я нащупала первый из обещанных Тамисией/Джинни полезных побочных эффектов адаптации к обличью нежити. Видимо, это связано с навыками свободного управления более сложно устроенным телом. При всей моей нынешней неловкости, пять человеческих конечностей требуют меньше внимания, чем восемь драконьих[11].

Как следствие, мне стало намного легче держать в поле зрения сразу несколько разноплановых вещей. К примеру, в данный момент я: обучаю Клина, активно пользуясь навыками, более свойственными менталистам; слежу за Стилетом, который следит за нами, при этом воспринимаю его удивление с оттенком почтительной опаски; вновь и вновь повторяю упражнения на координацию для левой руки, что выглядит со стороны как игра пальцев на рукояти метательного ножа; держу в поле рассеянного внимания всё окружающее, чтобы не пропустить момент, когда (вернее, если) к нашему маленькому лагерю приблизится какая-нибудь зараза, слишком тупая, чтобы почуять сторожевые заклятья Стилета; ну и, конечно, прилагаю усилия к тому, чтобы стоять прямо, – это, увы, до сих пор не получается делать машинально, так, как должно бы получаться.

Впрочем, всё это сущие пустяки в сравнении с перспективой. А в перспективе мне должны удаваться "с нуля" – без диспозиции, на одной лишь концентрации – даже те заклятья, которые традиционно считаются слишком сложными, чтобы пытаться их сотворить без долгого ритуала. А уж сложность того, что я смогу сплетать в рамках ритуалов…

Ох, скорей бы вернуть былую форму! Говоря объективно, связанные с телом навыки возвращаются ко мне быстро. Я отлично это сознаю и много над этим работаю. Но всё равно хочется, чтобы процесс шёл ещё быстрее…

Клин, с трудом веря собственным чувствам, провёл пальцами по левому плечу. Там, где, как он отлично помнил, торчал нож. Ничего. Ни следа, ни шрама.

И боли нет.

Довольно длинный мысленный комментарий Эйрас был частично неразборчив. Но Клин уже привык вычленять смысл её посланий, понимая их лучше, чем устное косноязычие.

"Если исцелять физические травмы на месте, не дожидаясь, пока начнётся рубцевание, результат должен быть именно таков. Когда остаётся шрам, это значит, что целитель либо запоздал с оказанием помощи, либо сработал слишком грубо, без внимания к деталям. Либо – третий вариант – рана не является чисто физической. Например, ожоги. Следы, оставленные огнём, кислотой, едкими щелочами и прочими подобными вещами, целитель не может убрать полностью и сразу. Если что-то убило саму ткань, из которой скроено тело, появление шрамов неизбежно. Их можно убрать позже, но используются при этом совсем другие средства, да и сил уходит несравненно больше. По сути дела, рассосать рубец лишь немногим проще, чем отрастить новый палец".

– Отрастить палец? – переспросил Клин.

"Если бы во время тренировки тебе срезало палец-другой, я бы тут же приставила их на место и прирастила – без рубца. Рука или нога – то же самое. Только для операции по приживлению, к примеру, обеих ног, да ещё в случае, когда вместо чистого среза имеют место последствия рвуще-дробящего удара, большинству светлых целителей не хватает сил на чистое исцеление. Если на стройке упавший гранитный блок раздавил каменщику в кровавую кашу руку по локоть, почти все светлые отступятся. Или запросят от шести до десяти с лишним сотен золотых, что, по сути, то же самое. Только хороший тёмный маг сумеет восстановить конечность так, что уже спустя четверть часа после происшествия каменщик вернётся к работе. Использовать боль травмы для её лечения – это очень практично. И эффективно".

– Практично? Эффективно?

"А ты считаешь, что гипотетическому каменщику лучше было бы остаться без руки?"

– Нет, – вынужденно признал Клин. – Но…

"Похоже, ты созрел для беседы об этике магии. Я права?"

– Да… учитель.

"Ты слишком долго раскачивался. Впрочем, это и к лучшему. Сразу после Дерига я бы не смогла как следует говорить, а сейчас…"

– Ты знаешь о… жертвоприношении?

"Конечно. Столь могущественный тёмный ритуал я бы никогда не пропустила. Я следила за работой Стилета, я наблюдала твою реакцию на происходящее, я помогла душе, отлетевшей из настрадавшегося тела, обрести покой. Конечно, я знаю!"

Клин почувствовал, как дрожат его пальцы.

– Помогла душе?.. нет! Это – потом. Ты сказала, что следила за нами… за мной. И… что?

"В каком смысле – "что"? Ты хочешь спросить, как я оценила твои мысли и чувства по поводу происходящего? Не стал ли ты мне отвратителен, не испугал ли меня?"

– В таком виде это как-то глупо. Но ведь нельзя так равнодушно смотреть в глаза злу! Нельзя! Я… там я впервые почувствовал, что тьма и зло…

"Остановись! Ты жевал этот бред на сон грядущий много дней. Если ты сейчас начнёшь повторять вслух то, о чём до этого лишь размышлял – если это можно назвать размышлениями! – никому не станет легче".

– Вот как? По-твоему, от всего этого можно просто отвернуться?

"Не перебивай. И будь внимательнее. Я – твой учитель, в конце концов! Неумно и невежливо перебивать собственного учителя".

– Хорошо. Говори.

"Я буду предельно краткой. Тьма и свет, как тебе следовало бы помнить, суть абстракции. А добро и зло – это категории более конкретные, появляющиеся, когда совершается действие. Но помимо добра и зла есть ещё более конкретные категории: польза и вред. И даже если максимально упростить положение вещей, приравняв любые действия света к Добру, а любые манифестации тьмы поименовав Злом, категории пользы и вреда не дадут нам заплутать в философских дебрях. Рассмотрим проведённое Стилетом жертвоприношение. Вполне реальный и известный нам обоим случай. Это был однозначно тёмный ритуал. Во время его проведения было совершено явное зло: подвергнута мукам ради получения магической энергии женщина. А теперь хорошенько подумай, трезво взвесь обстоятельства и ответь: явилось ли это зло вредом? И если да, то для кого?"

– Для замученной, конечно! Или смерть на алтаре – не вред?

"В данном случае, как ни странно, нет… по крайней мере, ответ не однозначен".

– Неужели?

"Я просила: не перебивай! Весьма вероятно, светлые дали бы тот же ответ, что и ты. Прекрасно зная о неизлечимости синдрома Мурта – не так уж много болезней, перед которыми бессильна мощь магов-целителей, они все наперечёт! – светлые предпочли бы оттягивать агонию, продлевая жизнь несчастной матери. Которая, потеряв сына и терзаемая болью второй-третьей стадий развития синдрома, уже вряд ли хотела бы жить. Смерть была неизбежна, ты это знаешь. Но делая выбор между мучительно долгой смертью при естественном течении болезни и коротким мучительным самопожертвованием на алтаре, ты даже мысли не допускаешь, что второе может быть… нет, не благом, судьба дала нам на выбор два варианта зла – но пользой. Ты когда-нибудь видел смерть от неизлечимой болезни, растянутую на месяцы? Нет?"

– Не видел, – признался Клин.

"Вот потому ты и осуждаешь Стилета. В Тральгиме среди моих постоянных пациентов был один моралист, страдающий примерно от того же, от чего Стилет за один день избавил своего деригского пациента. Тральгимский моралист, видите ли, не желал жить за счёт жертвенной крови… но не был достаточно богат, чтобы заплатить кому-то из светлых за окончательное исцеление. Поэтому всё происходило примерно так: он приходил ко мне, платил сотню золотых, я медленно резала на алтаре поросёнка, пока больной изо всех сил отворачивался и морщился. Боль уходила, наиболее крупные опухоли начинали рассасываться. Я сообщала – всякий раз сообщала! – что приношение ещё двух, максимум трёх поросят может вернуть ему здоровье окончательно. Моралист гордо отказывался, хотя две-три дополнительные сотни мог бы выложить без особого напряжения финансов, и уходил. Месяц, полтора, а то и два он вообще не вспоминал о том, что болен. Потом вспоминал. Терпел. Пил настой ласковой травки[12], а вечером заваривал сон-траву. Когда терпеть становилось невозможно, начинал клянчить у моего светлого коллеги, господина Дилуша (ты с ним, помнится, даже шапочно знаком), обезболивающие посильнее. Дилуш давал. Цена – от пяти серебрушек до двух полновесных золотых за дозу. Поскольку господин магистр целительства придерживается изложенных в кодексе правил, когда это ему выгодно, он честно предупреждал моралиста о том, что обезболивание – не панацея. И отправлял моралиста ко мне, когда находил его физическое состояние по-настоящему опасным. Тот артачился… но боль очень хорошо умеет уговаривать. Спустя примерно полгода с момента первого визита моралист приходил ко мне с сотней золотых, а поросёнок у меня уже был приготовлен".