Чтение онлайн

Ну и пусть. Перетопчемся.

– {Мы мало что можем дать тебе в плане техники, разве только закрепить имеющиеся навыки,} – сказал Свист напевно. – {Как ни странно, даже боевой аспект у тебя уже есть. Но язык схватки не сводится к грамматике, а над этим языком есть иные наречия. Я возьмусь наставлять тебя, Амазонка, если ты не против.}

– {Хорошо,} – ответила я. И опять заметила, что отошла от однозначности Простого наречия, лишь задним числом.

– Счастливо оставаться, – натянуто пожелал Шорох, после чего они с Коброй удалились.

А Свист перешёл от практики к теории и прочёл мне лекцию об истории Обители. В той части, которая касалась воинских умений.

Слушать звуки Бесконечного наречия, льющееся с его уст, оказалось приятно. Во мне ещё во время схватки оформилось ощущение, что мой новый наставник – не совсем человек. И чем дольше я его слушала, тем больше проникалась этим ощущением.

Но, в конце концов, что мне до его происхождения? Главное, что Свист как учитель вполне меня устраивает.

…Список Орудий составляли Основатели, и составляли с умом. В него вошли Орудия из разных материалов, с разными свойствами и сферами применения. Длинный лук и копьё – для охоты; боевой посох и палица – для путешественников, коим не всегда возможно открыто носить клинки… вдобавок не только путешествующим полезно уметь любую палку превращать в оружие; шпага и кинжал, в том числе в сочетании – для дуэлей. А также парные ножи, которые можно метать, парные боевые крючья (те самые серпообразные штуки, которые носил в дозоре Отрава) и, наконец, "цепь силы" (а это Орудие я видела на поясе у Дикаря). Десятым пунктом, а точнее, нулевым, по очевидным причинам не входящим в список, но до некоторой степени главенствующим, шёл рукопашный бой.

Человек, знакомый с принципами применения всех Девяти Орудий, мог при случае точно и сильно метнуть гарпун, не растерялся бы, фехтуя абордажной саблей, и даже был способен в кратчайшие сроки освоить непростое искусство метания лассо. Или кошки.

Что ещё важнее, занятия боевыми искусствами в сочетании с изучением Бесконечного наречия приводили к проявлению боевых аспектов. Они начинали формироваться уже у младших послушников, а многие старшие послушники, особенно всерьёз увлекающиеся языком/искусством боя, имели по два-три таких аспекта. Между тем обладатель хотя бы одного полностью сформированного боевого аспекта мог без страха выйти против ЛЮБОГО количества обычных бойцов. Хоть против десяти тысяч. И победить, не получив ни царапины.

Только магия по-настоящему опасна для принявшего боевой аспект, да и то…

Можно спросить: а зачем вообще изучать боевые искусства тем, кто сосредоточен на постижении и изменении себя-в-мире? Но вопрос этот риторический. Изучающие Бесконечное наречие не видят большой разницы между словом и действием. Движения бойца – тоже, по сути, наречие. Идущие по Тропе с лёгкостью ловят "на слух" особенности различных диалектов этого наречия, отчего в стенах Обители в кратчайшие сроки становятся весьма опасными противниками даже те, кто ранее никогда не держал в руках ничего острее столового ножа.

Да, не каждый идущий Тропой может складывать звенящие сталью поэмы при помощи выпадов, финтов и уклонений. Не каждый достаточно талантлив для этого. Но что с того? Для обычного внятного разговора на языке схватки от послушников не требуется каких-то нечеловеческих способностей. Хватает простого отсутствия "заикания".

Впрочем, как мне поведал Свист, умение складывать стихи сильно облегчает послушникам овладение Девятью Орудиями. Равно как наличие навыков живописца, ткача, столяра, портного, стеклодува, каллиграфа – иными словами, владение любым ремеслом или искусством.

Для идущих по Тропе все мыслимые умения – часть неделимого Умения высшего порядка. Одна из плит, которыми вымощена Тропа.

После лекции меня ждал обед. А когда я закончила, в столовой появился Волк.

– {Идём,} – сказал он мне.

И мы пошли.

Пунктом назначения оказалось запомнившееся мне массивное здание без окон на вершине холма. Мы обогнули его справа, и мне открылся тёмный проём, лишённый дверей или иных запоров. Вход напоминал зев пещеры, присутствовала даже лёгкая неправильность очертаний.

– {Ступай вперёд,} – велел Волк. – {Я прослежу, чтобы Песня не навредила тебе.}

Удержавшись от вопросов (сейчас сама всё увижу, к чему слова?), я шагнула в темноту.

Упавшая на плечи тишина отягощала почти физически. Я отлично вижу в темноте, но внутри здания царила не темнота, а самая настоящая, подлинно непроглядная тьма. Да, конечно, от входа внутрь должен был литься свет (и, к слову сказать, доноситься звуки) – но нет, ничего. Совсем. Я осторожно, как снимающий сигнализацию домушник, развернула магические чувства.

Ничего не изменилось. Тьма, тишина, пустота. Не столь абсолютные, как в безжизненном межгалактическом пространстве, но…

Может, я неправильно слушаю и смотрю?

То ли ключом послужила эта моя догадка, то ли своё дело сделал последний шаг, за которым мне отказало и осязание, но только впереди бледными тенями проступили узоры вроде тех, что порождает нажатие на глазное яблоко. Одновременно со светом-без-света явился шум…

Впрочем, нет. Не шум. Больше всего этот звук был похож на тысячи, если не миллионы обрывков разных мелодий, звучащих в унисон. Аналогия, конечно, слабая, но это лучше, чем беспомощный лепет про "звук, который не походит ни на что". Поскольку по мере моего продвижения иллюзия (иллюзия ли?) какофонии превращалась во всё более и более стройную систему. Я двигалась и двигалась, пока эта система не сделала меня своей частью.

Вокруг пело само пространство. Сияние чертило калейдоскопические узоры, полные неизъяснимых смыслов. По коже, словно враз и полностью обнажившейся, танцевало холодное пламя. Нереальный ветер бросал в лицо запахи, отдалённо напоминающие… и вместе с тем не напоминающие ничего из привычного набора. Ориентация в пространстве плясала и кружила, точно я стала поплавком посреди бури. А про ясновидение я просто забыла.

Причём все попытки расчленить, проанализировать, разложить происходящее по полочкам проваливались ещё на начальном этапе. Вокруг и во мне гремел гимн синкретизму. Всё, что происходило, всё, что полыхало, кружилось и влекло, являло собой единый, пугающий своими масштабами нерасчленимый процесс…

Песню?

Тихая молния понимания вонзилась мне в макушку и пронизала до пят, подарив совершенный экстатический восторг. Повинуясь исходящему не то изнутри, не то извне импульсу, я запела, вплетая в исполненный согласной мощи хор слова Бесконечного наречия, заново рождавшиеся во мне одно за другим. И на каком-то неописуемом пределе, сквозь грохоты и звоны, над многомерными радугами образов-смыслов мне открылось отдалённое подобие амфитеатра.

Тщетно было бы описывать его форму, взаимное расположение Поющих (непостоянное) и исполняемые ими роли (также меняющиеся, хотя и заметно медленнее). Да, описать это я не смогу. На Простых наречиях бессмысленно взвешивать свет или рассуждать о текучести камня… даже с учётом того, что свет действительно имеет вес, а камень при определённых обстоятельствах действительно течёт.

Там, внутри Песни, свет превращался в звук и обратно, твёрдое не отличалось от пустоты, а гармония от хаоса, бурлящего каскадами странных изменений. Но я наблюдала отличия узлов этого гармоничного хаоса друг от друга. Я выделяла среди них Основателей, поражающих своим величием, осознать которое в полной мере было трудно, а приблизиться – невозможно; могла оценить роль нескольких сотен последовавших за Основателями сущностей, утративших имена и полностью растворившихся в Песне; и, наконец, внимала аколитам Обители, то входящим составной частью в глобальное плетение хора, то выпадающим из него.