Чтение онлайн

Сзади меня, в последнем ряду учеников, мой кузен Ги разговаривал с соседом, худым молодым человеком с жиденькой козлиной бородкой и сильным испанским акцентом. Чужестранец отчаянно вертелся и говорил все громче и громче. До меня долетали обрывки разговора. Я услышал, как он сказал, что профессор излагает далеко не все. Внезапно он вскочил и, закатив глаза, изогнулся, словно собирался плюнуть как можно дальше. И оглушительным визгом, пронзительным криком, с мгновенной сменой высоких и низких тонов, зазвучала речь, подобная стрекоту цикад, перебиваемому криком оленя. Казалось, этот голос состоял из нескольких голосов. Словно у его обладателя происходила ломка голоса.

– О мэтр! Мэтр! Да! Нет! Позвольте мне! Светила заставляют двигаться под оболочкой не одни лишь кишки… Дух, сердце, движение самого мира подчинено планетам! Бог это настоящая система сфер!

Окружавшие испанца студенты, среди которых был и Ги, шумно зааплодировали.

– Сядь, Мишель Сервет! От вас пахнет костром! Своими ослиными выходками вы ставите под угрозу наши занятия, – возмущенно воскликнул профессор, пытаясь перекричать гвалт.

Взметнув к потолку не только взгляд, но и тощую, с вытянутыми пальцами руку, испанец, казалось, повис на невидимой нитке, удерживавшей его в величественной позе, заставившей умолкнуть крикунов.

– Взметнись, о душа! Стань геометрией! Раздвинь пространство! Лети, соедини треугольник с кругом! Обними Создателя Формы. Будь вечна! О Бог!

Я был изумлен. Вокруг стояла мертвая тишина. Испанец сел, приняв отсутствующий вид равнодушного зрителя. В его сторону полетели первые оскорбления. То и дело улыбаясь, он, похоже, встречал колкости добродушно, даже с признательностью. Я посмотрел на Ги, и он меня узнал. Под шиканье и свист названный Сервет с восторженным видом покинул зал.

Раздраженный профессор завершил урок и, яростно воткнув в труп нож, вышел.

Когда студенты разошлись, я отправился в отхожее место и наткнулся на Сервета. Он стоял в расслабленной позе, подпирая стену, и с довольным видом курил пенкову трубку, выпуская мелкие колечки дыма.

– Ну, и как? – тягучим голосом спросил испанец.

– Чего ты хочешь?

– Неплохую я устроил заварушку, а?

– Я не уверен, что правильно тебя понял.

– Вот повод поговорить об этом. Пойдем к арагонцам.

– Нет, не сегодня, вечером мне надо приготовить урок о Троице…

– Ага-а, Троица! – нараспев произнес Сервет. – Давай вместе поговорим о Троице.

Испанец буравил меня взглядом так, словно вызывал на спор вплавь преодолеть Сену. Это мне понравилось. В конце концов, обращая инакомыслящих, я мог бы продолжать собирать сведения для Беды.

Он хотел, чтобы я называл его Мигель. Войдя в маленькую таверну, он спросил, почему он не видел меня раньше. Не имея причин чего-либо скрывать, я сказал, что учусь в коллегии Монтегю.

– А знаешь ли ты, Жан, что в Писании даже не упоминается о Троице? Знаешь ли ты, что это совершенно неудобоваримое блюдо, рецепт которого постоянно меняется?

– Мне не нравится твой наглый тон. Три в одном! В это нужно уверовать раз и навсегда! Один, Бог один, единая субстанция и три лица.

– Погоди! Если я не ошибаюсь, получается уже четыре. Четверица! – рассмеялся Сервет.

Решительно, таверны словно созданы для того, чтобы притягивать неприятности.

– Тс-с, не так громко, – прошептал я. – Послушай Мигель, вот уже тысяча двести лет, как три в одном является непререкаемым постулатом нашей веры. Его можно пояснить, в Новом Завете есть место…

Сервет оборвал меня:

– Нет, нет, в своем издании Эразм убрал это место, это фальшивка!

– Мигель, сей догмат является основой христианского вероучения! Как без него определить, кто такой Христос, – человек или Бог?

– Да ладно тебе! Троица – это плод фантазии одного из прошлых церковных соборов. Прежде чем стали придумывать догматы и писать труды, дабы объяснить, что является истиной, вера жила в сердцах и была едина. Из-за этого неудобоваримого учения верований стало столько, сколько есть людей.

– Нет, нет, Троица это сама вера! И она едина.

– А я тебе говорю, что вот уже тысяча двести лет христиан насильно кормят гнилым салатом, а Папа, защищающий эти враки, является самым гнусным животным и самым наглым сукиным сыном!

Все, кто нас окружал, умолкли. Необычайно довольный, Мигель улыбнулся.

– Настанет день, когда ты останешься один на один с твоим заблуждением, – сказал я ему.

Я встал, выскочил на улицу и торопливо зашагал прочь. Он нагнал меня.

– Жан, не сердись! Ты можешь оставаться правоверным католиком, но так или иначе в ближайшие годы об этом станут говорить!

Я упрямо шел вперед. Обогнав меня, Сервет преградил мне путь:

– Послушай, я не знаю, что тебе вколачивают в голову в Монтегю, но я уверен, что учиться, отгородившись от мира, словно летучая мышь, является не лучшим способом решать трудные загадки Бога, Единственного Бога, если я могу позволить себе так сказать… Идем со мной, мне хочется столько всего показать тебе.

Я заглянул ему прямо в глаза:

– Мигель, мне надо готовиться к экзамену. Возможно, благодаря этому экзамену я смогу изучать слово Божье и найти аргументы, чтобы ответить тебе.

– Какая прекрасная мысль! Скрестим шпаги по вопросам веры! Я жду тебя. Но почему ты смотришь на меня таким мертвенным взором?

– Будь осторожен, все, что сказано в этом мире, будет услышано. Будь осторожен, ибо тебе нравится то, что неугодно Богу. А я не хочу иметь таких друзей, как ты. Во всяком случае, в Париже.

Мигель Сервет задумался, а я ушел.

Солнце освещало двор коллегии Монтегю. Настоящее пекло. Многолюдное собрание пребывало в ожидании. Для высокопоставленных чинов Церкви из часовни вынесли и поставили скамьи. В глубине двора, на помосте, в ожидании своей очереди дрожали кандидаты. Я сидел, полностью сосредоточившись. Мой товарищ Луи с кем-то озабоченно обсуждал предстоящий экзамен. Я смотрел на наших судей. Они парились в одеждах из толстого сукна; от жары настроение их портилось.

С высокой трибуны Беда призвал собрание к порядку. Первым вызвали Луи Терье. Мне были известны его ораторские таланты, и я боялся сравнения. Луи вышел вперед и принялся без запинки декламировать латинский текст. Он блестяще завершил выступление, ученые экзаменаторы поздравили его. Беда вызвал меня и велел рассказать о Троице. Смущенный, я начал свою речь; мне казалось, что, выслушав испанца, я невольно осквернил свое выступление. Пытаясь побороть это ощущение, я представил себе, что сражаюсь с вспыльчивым Мигелем. Мне это удалось. Почтенные доктора теологии воззрились на меня; усталость на их лицах сменилась любопытством. Воодушевившись, я заговорил еще быстрее; тон мой стал более язвительным, голос более ясным.