Чтение онлайн

— Войдите!.. — не сразу откликнулась на его стук Эстезия Петровна. Музыка смолкла.

Бурцев вошел — и остановился: в комнате было темно.

— Разрешите включить свет? — спросил он.

— Да... — напряженно ответила Эстезия Петровна.

Она сидела в своей обычной позе в углу тахты и, когда Бурцев зажег свет, заслонила ладонью глаза. Она едва шелохнулась, но, казалось, вся подалась вперед в каком-то порыве и смотрела на Бурцева немигающим воспаленным взглядом.

— Едет?.. — произнесла она всего лишь одно слово сдавленным грудным голосом.

Бурцев, пряча за спиной цветы, отрицательно покачал толовой. Чувствуя, как начинают дрожать руки, он молча глядел на нее. Эстезия Петровна зябко запахнула халат и опустила веки. Тело ее заметно обмякло, словно его освободили от сковывающего корсета. По лицу ее разлилась едва заметная таинственная улыбка.

Она раскрыла глаза, и они лучились так же таинственно, как и неуловимое движенье губ.

Бурцев, неловко двигая ногами, подошел к ее рабочему столику и поставил в кувшинчик цветы. Несколько лепестков осыпалось на черноту пишущей машинки.

Эстезия Петровна тихо засмеялась.

Бурцев обернулся и встретил ее странно окрепший взгляд.

— Я все ждала — как вы это сделаете?.. — с вызывающей улыбкой сказала она и, снова прикрыв глаза, незаметно вздохнула. — Господи, какая респектабельная порядочность!.. Не много ли для какой-то секретарши?

Уловив протестующее движение Бурцева, она резко выпрямилась, и вся накопившаяся горечь дернула ее губы.

— Нет? Не так?.. Вы не хотели быть прежде всего свободным от прошлого?.. Не думали лишь о комфорте собственной совести?.. — Она перевела дыхание. — А где в это время была я? Кем я осталась? Не той же секретаршей, которая может и подождать благосклонного внимания, даже если решающее слово остается за третьим лицом? Нет?.. Ах, да... я забыла, что порядочные люди так не поступают... — Тяжело дыша, она помолчала и совсем издевательски докончила: — Что ж... быть может, вы и предложение собираетесь сделать?..

Бурцев молчал, ошеломленный этим вымученным цинизмом, сквозившим не в словах, а в тоне, которым они говорились, — и наливался густой краской. В самих-то словах была доля правды... Почему он скрытничал до сих пор? Разве не видел, не чувствовал, что творилось в ее душе? И вот, пожалуйте, явился... Пришел, уверенный, что его не оттолкнут...

— Да?.. Именно законный брак?.. — Эстезия Петровна продолжала пристально смотреть на него и задрожала мелким смехом. — Ой, не могу! — вскрикнула она вдруг и неудержимо расхохоталась.

Бурцев рванулся к двери, перемахнул в два шага коридор и заперся у себя. Он задыхался от стыда и бешенства.

Вскоре зашаркали по коридору ее шлепанцы.

— Дмитрий Сергеевич!.. — постучала она с дрожью непотухшего смеха в голосе. — Дмитрий Сергеевич!..

Бурцев не отвечал.

— Ди-ма!.. — протянула она наконец ласково. — Откройте...

Бурцев рывком распахнул дверь и втянул Эстезию Петровну в комнату.

— Ну, чего вы хотите? — заговорил он жарко, бессвязно, приблизив к ней лицо. — Я люблю вас!.. Я нравлюсь вам? Да или нет?..

— Да... — улыбнулась она.

— Хотите быть моей женой?

— Нет...

— Но почему?.. — застонал Бурцев. — Вы не любите меня?

— Люблю... — вздохнула Эстезия Петровна и отвернула лицо.

— Так в чем же дело? — допытывался Бурцев, стараясь заглянуть ей в лицо.

— Когда секретарша живет с директором, об этом говорят, но находят в порядке вещей, — с прежней язвительной усмешкой ответила Эстезия Петровна. — Но попробуй она выйти замуж — о-го-го! Как тут загогочут все гуси!.. Не поздоровится и ей, и ему...

— Опять? — с упреком сказал Бурцев. — Вы просто циник...

— Но не ханжа!.. — отрезала Эстезия Петровна, раздувая тонкие ноздри.

— Но послушайте... — взмолился Бурцев. — Это же муть и чепуха!..

Она досадливо топнула ногой.

— Я не хочу за-муж!.. — раздельно сказала она. — И все!..

Отвернувшись к окну, она потрогала пальцем стекло в том месте, где прилип лепесток тюльпана.

Бурцев убито молчал. Он видел, что все его доводы разобьются об ее непонятное упрямство. Вот оно — «я люблю болтать ногами»!.. Он начинал злиться...

— А ливень перестал... — сказала вдруг Эстезия Петровна задумчивым голосом. — И небо прояснилось... Как скоро...

Бурцев глянул в окно. Голубоватый лунный свет падал на недостроенный дом.

— Скажите... Вам никогда не бывает страшно?.. — со сдержанной злостью произнес Бурцев. — Вот так... одной... без детей, без родных...

Эстезия Петровна медленно повернулась. В уголках ее беззащитно поднятых глаз выступали, не скатываясь, слезы.

— За что?.. — сказала она. — За что вы меня мучаете? Что я вам сделала дурного?

— Простите!.. — с мгновенным раскаяньем шагнул он к ней. — Простите!..

Он взял ее безвольно повисшие руки и целовал пальцы — один за другим... Оба молчали... Наконец Эстезия Петровна мягко высвободила руки.

— Спокойной ночи... — сказала она тихо. — Я пойду...

Отец с сыном шли по узким, прихотливо извивающимся улочкам «старого» города.

Старый город!.. Сколько раз некоторые «былинники речистые» объявляли его уже несуществующим, уже устаревшим понятием... Правда, он отступал в районе Иски-Джува; он отступал на Беш-Агаче. Отступал перед натиском «нового» города, перед натиском новых — двух- и трехэтажных — каменных домов, более соответствующих имени Ташкент — «Каменный город». Правда, его глинобитное тело в несколько взмахов перерублено прямыми линиями асфальтированных магистралей, по которым катятся троллейбусы и грохочут сцепы трамваев. Правда и то, что «старый» город уже не тот, не прежний: там — вкраплен новый магазин, там — почта, там — аптека... Он неумолимо сжимается, как шагреневая кожа прошлого.

Глухие глинобитные стены домов тянулись от переулка до переулка. Ни окон, ни дверей... Окна выходят во двор; двери, вернее ворота, — в переулок. Глиняное ложе щербатой дороги, где не разъехались бы две автомашины, ртутно взблескивало лужами в свете редкого тусклого фонаря на телеграфном столбе. С плоских саманных крыш, по торчащим, как семафор, деревянным желобам, стекала в арыки вода. Каждый дом — обособлен, каждый дом — сам по себе, и кажется, что жизнь в каждом из них протекает, как в древней неприступной крепости.

Да так оно и было в старину, особенно в домах побогаче. Не вырывались наружу ни тихая молитва униженного, ни стон ограбленного, ни вопль истязаемой женщины. Непривычному человеку стало бы жутко в поздний ненастный час проходить по безлюдному лабиринту этих улиц.

Качались фонари, жирно блестела скользкая глина, хлюпала под ногами вода. Откуда-то с Чор-су доносилось нарастающее завывание трамвайного мотора.

Сзади полоснули пучками света автомобильные фары. Ильяс взял отца под руку и оттеснил к стене. Обдав их грязными брызгами, промчался на большой скорости «Москвич» — и вдруг остановился поодаль. В откинутую дверцу кто-то высунулся. Поравнявшись, Муслим узнал Мирвахидова, Мирвали-байбачу, как его звали прежде. Племянник Мирзакалан-бая, пригнув плоский затылок, который подпирали две жирные складки, глядел на Муслима нагло выпученными бараньими глазами.