Чтение онлайн

А потом была вечеря, на которой разносолов было столько, что Годинович едва мог дышать от натуги живота. И снова была любовь. Бесконечно нежная и чистая.

Чем больше ласкал Варг свою жену, тем больше замечал, что она налилась. Не отелесела, а именно налилась. Стала ядренее, сочнее, если такое вообще было возможно. Ему нравилась заливная упругость ее бедер, живота и груди. Да что там нравилась, она сводила его с ума-разума. Он долго наслаждался ее женственностью без слов, предпочитая разговаривать с Эрной обо всем прочем, но потом все-таки сказал ей об этой зримой перемене в ее облике. В горнице было темно, только догорающая печь давала неверный, трепещущий полусвет.

– Ты заметил? – спросила ругийка, садясь на постели. – А я думала, еще не заметно…

– Заметил, конечно, – улыбаясь, ответил Волкан. – И что значит: еще не… – начал он и осекся.

Эрна положила одну ладонь на верх живота, вторую на лобок, немного сдавила и точно погрузилась в короткий сон или прислушалась к чему-то далекому и желанному.

У Волькши перехватило дыхание. Во рту пересохло. Под веки точно попал мелкий песок. С каждым мгновением позади переносицы все жарче разгорался крошечный «уголек», наконец он вспыхнул и распался на сонм маленьких жгуче-нежных огоньков, осыпавшихся вниз, в сердце. Годинович сглотнул. В уголках глаз проступила слеза, омывшая веки. Он выдохнул и несмело протянул руку к чреву Эрны. Ее живот был упруг, тепл и покоен. Мог ли он это почувствовать на самом деле? Но едва прикоснувшись к своей возлюбленной, он ощутил в ней биение второй жизни. Эрна ждала ребенка. Его ребенка! Волькша спрятал лицо в ладони и тихо заплакал.

– Ты что? – испугалась ругийка, прильнув к нему своим теплым телом. – Ты не рад? Это твой ребенок. Я клянусь тебе счастьем моих братьев, что это твой ребенок.

– Я знаю, – ответил Годинович, шмыгнул носом и прижался ухом к животу жены.

Недозволенные слезы продолжали катиться по его щекам. Напуганная Эрна тормошила его, выпытывая, что так расстроило ее возлюбленного супруга, а он только нежнее сжимал ее налитые бедра и молчал.

А что он мог сказать?

Что внезапная неодолимая тоска охватила его. Но разве она, его обожаемая жена, может понять его неисполнимое желание поделиться этой радостью хотя бы с кем-то? Будь они в Ладони, он бы утром побежал к Ятве. Как бы порадовалась его любезная матушка за своего среднего сына. Да и Година тоже. Без соленых шуточек не обошлось бы, но в конце концов отец обнял бы его и сказал, как он гордится самым смышленым из своих сыновей. По причине зимы устроили бы семейные посиделки в Годиновом доме. А его жена сготовила бы к этому вечерю… Эрна наверняка понравилась бы отцу, она ведь так похожа на Ятву и статью, и нравом…

Но они были далеко от Ладони… А здесь, на Бирке, его радость никто не поймет. Напротив, ее сочтут слабостью и скажут, что Стейн Кнутнев превратился из викинга в бабу. И пусть бы сказали, конечно, но зачем пытаться втолковывать людям то, что они не в состоянии уразуметь: для шёрёверна осеменить фольку все равно что высморкаться, чего тут нюни нюнить.

Ну и пусть. Пусть эта радость останется только в нем. В нем и в Эрне. Кто еще им нужен? Никто… никто… никто…

Дурманящий запах ругийки, нежнейшие прикосновения ее кожи, манящее тепло и упругая отзывчивость тела убаюкали Волькшину кручину, он повернулся к жене лицом и привлек ее к себе.

– Лада моя, – прошептал он ей в самое ухо. – Дана моя заветная. Жена моя ненаглядная…

Когда они слились вновь, он любил ее так нежно, так заботливо, что наступил Эрнин черед плакать… от счастья.

Всю зиму в доме Кнутнева готовились к появлению первенца. Эрна отмачивал в щелоке, трепала, полоскала, сушила и вновь отмачивала льняное пеленание, дабы оно стало мягким, как лебяжий пух. Волькша плотничал по дому. Долгими зимними вечерами он что-то строгал, резал, точил и прилаживал. Эрна порой любопытствовала, что плотничает ее супруг, но Годинович только хитро улыбался и целовал жену в наливавшийся день ото дня живот. Когда его поделка была закончена, ругийка не знала, как выразить нахлынувшие чувства. Такой дивной резной колыбельки она в жизни своей не видела.

– Будь я поменьше, – умилялась она, – сама бы в ней спала и видела дивные сны.

– А как же я? – притворно обижался Волькша. – Ты бы перестала согревать меня по ночам своими объятиями?

– А ты сделай колыбельку побольше, чтобы мы оба в ней поместились, – пошутила Эрна.

И Годинович еще месяц резал, строгал, но сделал к их ложу резное изголовье.

Время от времени беременную посещали странные желания. То ей хотелось погрызть моркови, то еловых шишек, то зайчатины с клюквой, то творога с медом. Нет, Эрна не зудела об этом, как Фриггита, когда та выклянчивала у Хрольфа новые наряды или серебряную гривну. Ругийка скорее жаловалась на странные прихоти своей утробы, но в тот же день Волькша исчезал из дому и возвращался только с желанным кушаньем и подарочком. И Эрна вновь и вновь, засыпая, просила всех ругийских богов сделать так, чтобы ее небывалое счастье не оказалось сном, чтобы она однажды не проснулась и не обнаружила себя привязанной к кровати в доме Бергертайлеров.

Иногда Волькше казалось, что они с женой живут где-то на глухой засеке. К ним никто не приходил, они ни к кому не ходили. Поначалу, когда Кнутнев только объявился на Бирке, его зазывали к себе разные шеппари, кормили, поили, просили рассказать, куда запропастились Хрольф и ушедшие с ним шёрёверны. Варг не чинился, на зов приходил, но на слова был скуп, ел и пил как отрок и все норовил побыстрее исчезнуть из-за разгульного стола. Новость о том, что бывший Потрошитель сумьских засек взял на копье больше ста тысяч крон, переполошила умы всех варягов, зимовавших на Бирке, да что там, весь Уппланд. Такой добычи, да еще в серебре и золоте, не брал даже сам Синеус Ларс. Шеппари наперебой возглашали, что не успеет сойти на Мэларене лед, как они двинутся в Хедебю, дабы застать там Гастинга до его нового похода.

Волкана эти возбужденные пересуды и сговоры обтекали, точно воды весеннего ручья вековечный камень. Он если и слышал их, то уж точно не вникал. Все его помыслы были лишь о грядущем рождении первенца.

Просинец сменился Снежнем. [182]

Зима на Бирке была мягче, чем на Волхове. Снега шли так же обильно, а вот трескучих морозов не было даже на Коляды. Волькшин дом оказался таким теплым, что они с Эрной часто ходили в одном нательном. Под мягкой тканью выбеленной рубахи плодоносное чрево ругийки выглядело особенно трогательно, и Годинович порой подолгу ласкал женино пузо, в котором плод уже начинал шевелиться.

Минула целая жизнь, а Волкан так и не забыл ту ночь, когда их первенец впервые засеменил ножками в мамкином животе. Он спал на правом боку, Эрна по своему обыкновению прижималась к нему всем телом. И вдруг Годиновичу показалось, что жена легонько толкает его в спину. Он развернулся, чмокнул ее в лоб и сонно спросил:

– Что случилось?

Эрна не отвечала. Ее сон был глубок и покоен.

Волькша отвернулся, поправил подушку и собрался спать дальше, ругийка, не просыпаясь, пододвинулась к нему, и вскоре сон почти вернулся к Годиновичу, как вдруг он вновь почувствовал толчки в спину. Догадка о том, что это не Эрна, а плод ее чрева едва заметно пихает его в хребет, заставила Варга опять повернуться лицом к жене. Он нежно повернул ее на спину и положил руку ей на живот. Через мгновение из глубины ее утробы последовал толчок. Потом еще один. Его первенец пробовал свои слабые силы. Он жил! Он готовился выйти в большой мир, где его ждал любящий отец и самая лучшая на свете мать! От охватившей его нежности Волкан не мог заснуть до самого утра.

С той ночи до родов прошло еще два с половиной месяца. Березозол [183] напоил их березовым соком. Пузо Эрны стало совсем круглым, а груди – так тяжелы, что ругийке приходилось подвязывать их особым платком. Чуть ли не до последнего дня своего радостного бремени Эрна просила мужа не отказывать ей в супружеской любви. Как бы ни опасался Волкан за плод, она всякий раз умудрялась получить от него то, что он и сам страстно желал.

– Смотри, как твой ребенок радуется нашей любви, – говорила она сразу после того, как их сладостные судороги утихали. Дитя иногда целыми днями не унималось у нее в чреве. Порой ругийка багровела от боли, которую причинял ей ребенок, но продолжала улыбаться.

– Тот… – после долгих уговоров созналась она, – ну, тот… в Хохендорфе… – и Волькша понял, что его жена говорит о ребенке Бергертайлера, – лежал неподвижно, точно камень…

Годинович обнял жену и нежно поцеловал в щеку.

Как ни обособленно жил Кнутнев, о том, что его жена ждет ребенка, знала вся Бирка. Будущие молодые родители и шагу не могли пройти, чтобы не услышать чей-нибудь совет о том, что делать, когда начнутся роды. И все равно, когда Эрна среди ночи сказала, что ребенок просится наружу, Волкан заметался по дому, как безголовый петух. Лучшая повивальная ведунья жила на Екерё. Годинович собирался со дня на день пригласить ее пожить в их доме, дабы та была под рукой во время родов. Но Макошь опять распорядилась по-своему.