Каменный меч
Шрифт:
Он понял всё. Сразу. И, посмотрев на Мурта и Гнариуса, покачал головой, извиняясь.
Они ободряюще улыбнулись в ответ. И достали оружие. Мурт — серебристый хлыст и сверкнувший синевой кинжал. Гнариус — отполированную до блеска палочку из тёмного дерева.
Сергей тоже улыбнулся и вытянул из ножен меч. Оглядел слегка изогнутое лезвие, украшенное орнаментом из рук, держащих друг друга за запястья. Любовно погладил своё оружие. В последний раз.
Они были подлинными героями. И совершили невозможное. Продержались почти двадцать секунд.
Глава 17
Сначала он читал заклинания. Отработанные, отточенные, виртуозно скомпонованные. Он не давал себе паниковать. Не давал отчаиваться. Дисциплина, выпестованная десятками лет истового служения, будто стальной бронёй оградила его мироощущение от окружающей опасности и позволила сосредоточиться на главном.
Он мог бы гордиться собой. Он и гордился, насколько это было возможно при предельной концентрации. Никогда ещё его словесные формулы не были так точны, а эмоции и ощущения — так совершенны.
Как музыкант в состоянии абсолютного вдохновения, он упивался тем, как естественно протекал процесс сотворения чего-то сложнейшего и прекраснейшего. Он упивался собственной магией.
И, наверное, поэтому не сразу заметил главное. Всё его волшебство получалось сколь могучим и совершенным, столь и бессмысленным. Бесплодным. Почти издевательски растворялось в пустоте, будто никогда и не было сотворено. В пустоте ужасной, непоколебимой, непредставимо равнодушной. В пустоте, рядом с которой не только действие, но даже сама мысль, само желание изменить что-то, казались постыдно неуместными, нелепыми.
Сначала, окрылённый своим вдохновением, он отрицал это, отгонял, как назойливую муху. Но наступил момент, когда отрицать стало невозможно.
И тогда он впал в шок. Он думал, что был готов ко всему. Но как можно было приготовиться к такому — не к трудностям, не к борьбе, а к абсолютной, безликой и бесплодной пустоте, самой своей сутью поглощающей страсть, желание, готовность? Не противостоящей его магии, а лишь равнодушно обтекающей её, не обращающей никакого внимания?
Он застыл. И мир вокруг стал меняться. Из высших, потусторонних форм и слоёв, он становился обычным. Холодным камнем под коленями. Холодным пещерным воздухом.
Его концентрация ушла. Ошеломлённый, опустошённый, он сидел на камне, как мог бы сидеть любой другой.
Вокруг царствовала опасность. И сонмы монстров несли смерть. Но он не замечал этого. Он был предан тем, на что положил всю жизнь. Своей магией.
С осознанием этого пришла ярость. Разрывающая, удушающая. В исступлении, он закричал. Завопил, как последний дикарь, и начал бить кулаками скалу, разбивая кожу, мясо и кости.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Вы… смеете?… Или смеётесь?…»
Мысли были рваными, неоформленными, и таким же рваным криком превращались в такие же рваные слова.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Ничтожества! Жалкие ничтожества! Отворачиваетесь от моей магии, делаете вид, что её не существует! Великие, бесстрастные, недостижимые, недоступные!»
Руд кричал. Колотил по скале, разбивая кулаки. И не замечал ничего вокруг. Не замечал, как погибали его друзья. Не замечал, что остался абсолютно один.
Не замечал, что даол-уразод, ринувшиеся на него, совершенно беззащитного, с воплями отскочили обратно. Что потом они начали умирать, бешено, изо всех сил пытаясь пробить неведомо откуда взявшийся, непроницаемый, незримый барьер.
Руд не видел этого.
Руд кричал.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Недостижимые, недоступные — как же! Вы… мелкие… мелочные!!!! Испуганный, отчаявшийся народ украл какие-то камешки… да даже не украл, подумаешь, снял и перенёс на пару-тройку лиг к востоку!.. И что?! Что??!! Они должны умереть?! Сдохнуть?! Все, разом?! Разорванные, осквернённые наимерзейшими монстрами?! И только потому, что вы… ОБИДЕЛИСЬ. Из-за своих камешков — обиделись! Как дети, у которых отняли игрушки! Да, вот вы кто! Вы — дети! Безмозглые сосунки! Вы орёте, прыгаете и показываете пальцами! Вам плевать на всё, кроме ваших игрушек! Кроме своей обиды! Вы даже не можете подумать, чтобы простить…»
А ты?
Это не было словами — лишь голым смыслом, информацией, лишённой формы и звучания. Однако, при этом наполненной ярким, однозначным… чистым содержанием. Содержанием, которое нельзя было не воспринять. Нельзя не понять.
«…простить… Что?! Что? Откуда… откуда это? Кто это?… Кто…»
А ты? Ты?
«Что… Кто… Что я? Что — я?!»
Ты простил их?
«Я… Что?? Простил их?.. Я… Что это значит?.. Что это значит?! Я никогда не осуждал их! Не осуждал… Я понимал… угрозу… необходимость…»
Ты отринул из-за этого путь своего народа? Ты поступил бы на месте тех, первых, по-другому?
«Я… нет… Да… Да. Да! И что?! Они сделали свой выбор! Я — свой! Каждый имеет право выбирать! Я не осуждаю их!»
И не прощаешь.
«Я… Я…»
Только отстраняешься.
«Я?! Отстраняюсь?! Я борюсь за них! Изо всех сил!»
За них? Или за настоящее чудо?
«Я… что? Чт-то?..»
Ты хочешь совершить настоящее чудо?
«Я…»
Совершить настоящее чудо — твоя мечта?
«Да…»
Ты простил их?
«Н-не… не знаю… это…»
Ты не простил их.
«Н-н… нет…»
Ты не простил их. Но требуешь простить их. Разве это справедливо?
«Я… я…»
Разве справедливо?
Руд вновь застыл в ошеломлённом безмолвии. Но на сей раз никакая ярость не могла прийти на помощь. Не на кого было злиться. Не на кого обижаться. Ничьей вины не осталось. Ничьей.
С осознанием этого пришёл стыд. Разрывающий. Удушающий. В исступлении, Руд вцепился в лицо искалеченными руками. И заплакал. Зарыдал, завыл — страшно, судорожно. Сжигая себя изнутри.
Когда всё лишнее сгорело, Руд перестал плакать. Он понял. Он совершил ошибку. И должен был её исправить.
Руд видел. Четыре века назад. Два десятка гномов, стоящих в этой пещере. Смотрящих на каменный меч. И Семь Самоцветов, сияющих в этом мече. Их сияние нельзя было сравнить ни с чем. И, в первую очередь, его нельзя было сравнить с сиянием Семи Самоцветов на центральной площади Рифтрана. Вынутые из каменного меча, они теряли примерно четверть яркости. И девяносто девять сотых чуда. Больше не было танца. Не было сплетения ярких цветов вокруг чёрного, сколь прекрасного, столь и невозможного. Не было фонтана мощной, неодолимой, тонкой, хрупкой красоты. Великой красоты. Красоты, при виде которой боги становились детьми. И смеялись, позабыв обо всём.