Чтение онлайн

Еще в середине прошлого столетия «Топография Оренбургской губернии» стала библиографической редкостью. В 1887 году эта работа была переиздана Оренбургским отделом русского географического общества.

В фонде Челябинской областной публичной библиотеки имеется только переиздание «Топографии…», но зато здесь хранится первая журнальная публикация «Истории Оренбургской», которая считается еще большей редкостью, чем «Топография…». Челябинские краеведы и любители старины имеют возможность познакомиться с полным текстом этого сочинения по первой его публикации 1759 года.

Заседает штаб строительства Оренбургского газзавода. Фото Э. Эттингера.

Оренбургский газзавод. Фото Н. Кузнецова.

А. Туманов. Иллюстрации к книге стихов Л. Татьяничевой „Лирика“.

В. Бубнов. „Рыбаки на оз. Тургояк“. Линогравюра (г. Челябинск).

Н. Черкасов. „Доменный цех“. Линогравюра (г. Челябинск).

Фото О. Пучкова

Жить на Урале — ни тоски, ни печали.

Говорят, Урал холодный, не верьте, он рыцарь благородный.

Горы металла — шлем с Урала.

Прочный металл варит Урал.

В работу влюбишься, в жизни не заблудишься.

От плавки не прячь глаза, посадишь козла.

Кто сигает от работы с места на место, тот не из нашего теста.

Кто на работу шагать упирается, пусть по добру от нас убирается.

Нам такой не нужен, кто с мартеном не дружен.

Если нет живинки в деле, не достигнешь цели.

Уральская сталь крепка, она славится века.

Многословье — не в зачет, честно трудишься — почет.

Без труда нет отдыха.

Честь колхоза — колхозника честь.

Кузнец ковал детали, а выковал медали.

Золотым рукам — громкая слава.

Без друга жить — всю жизнь тужить.

Нет друга — ищи, нашел — береги.

Не все знакомые — верные друзья.

Без мучения нет ученья, как помучишься — всему научишься.

На ошибках учись, но вновь их не повторяй.

Какая голова, такие и слова.

Гармонь не огонь, а душу греет.

Незваный гость, как в горле кость.

Иной гость, как гвоздь, как засядет за стол — хоть клещами его тащи.

Злая жена — в доме пожар.

Чем умнее жена, тем дружнее семья.

Вырастут детки, достигнут сметки.

Ладушки, ладушки, одолели чадушки.

Баской да чужой, кривой да родной.

Пьяница Филипп к барже прилип.

Пьяница в народе, как белена в огороде.

Встретился с водкой, прощайся с умом.

Доброе дело — говорить правду смело.

На правду не сердись — сними шапку да поклонись.

Нет, обходятся не даром Юбилеи юбилярам. Покорпи-ка столько лет За какой-нибудь банкет! Хоть романы и убоги, А попробуй — настрочи! На издательском пороге Христа ради поторчи, Чтоб когда-нибудь сказали, Перерыв стопу газет: «Что-то вроде издавали… Был такой… а может — нет…» Но сейчас, в день юбилея, Все на свете — трын-трава! Юбиляр от счастья млеет, Ходит кругом голова: Столько всяческих похвал От рожденья не слыхал. Нынче даже рецензенты Расточают комплименты Между рюмками хмельного, В ожиданье поросят Для сравненья Льва Толстого И того не пощадят. Правда, скажут: — Классик… Крыша! Но идейно наш повыше!.. С перехлестами, понятно, О заслугах речь ведут… Но ведь если врут приятно, Так и что с того, что врут!? Хорошо, когда елеем Мажут разные места. Скипидар, конечно, злее — Консистенция не та! Но сегодня юбиляру Не страдать от скипидара. Пусть на время, хоть на часик, Он сегодня тоже классик! Вот когда пройдет веселье, Тут уж критик ретивой После праздничка с похмелья Отквитает все с лихвой! Позабудет, с кем сидел, Как хвалил и сколько съел… Ну и шут с ним! Верно, братцы? Движет критикой не месть. Надо ж критику питаться, Критик тоже хочет есть! Поругают, пожурят… Но не все ж года подряд! У любого, без сомненья, Сколько минусов ни клей, Будет день отдохновенья — Персональный юбилей!

Погоди, погоди, а ты разве не знаешь? А говоришь — кыштымский. Мало ли что давно здесь не живешь. Меня еще и до войны каждый пацан знал. Я же Ваня Бегунчик. Не старею. Это ты, братишка, верно подметил. Меня со старшим сыном путают, с Семкой. Намедни бабка Савуниха спрашивает: «Ванька ты али Семка?» Ванька, Ванька, талдычу, протри глаза свои. А она головой качает: «Ох-хо-хо, смутность несусветная — сына от отца не отличу». Я на Сугомакскую гору могу запросто забежать и оттудова кубарем скатиться. И хоть бы хны! Вон Андрюшка Мыларщиков, одногодок мой, вместе кашу хлебали в армии, до войны еще. Какой охотник был! Ммм! Бывало, шастает по лесу, а сам с ног до головы белками обвешан, ну прямо только нос торчит да дуло берданы. Везло мужику. Теперь не то чтобы в лес, а в огород-то без внучонка дошаркать не может. Одряхлел. А я, братишша, по осени за зайцем ходил, с Пустобрехом своим. Вот кобелина. Здоровый, а глупый. Вылупит гляделки да хвостом пыль заметает. Ищи, науськиваю, ищи, кому говорю! Он, правда, крутнулся разок возле моих ног, хвост трубой и в соснячок. Я бердану наизготовку, крадусь следом. Думаю, выскочит косой, я его тут и припечатаю из обоих стволов.

Да, была, понимаешь, потеха. Вижу, бежит Пустобрех. Шагах это в десяти останавливается возле меня и морду кверху. Я обомлел: не взбесился ли? Укусит сдуру, а там и сам бешеным станешь. Долго ли до греха? На всякий случай попятился. Уж не рад, что на охоту пошел. И то сказать, старуха отговаривала, а я — назло. И началась тут фантазия, братец мой. Выскакивает из сосняка заяц, скок-поскок и сел на свой хвостик-пуговку рядом с Пустобрехом. Ушами шевелит, усы топорщит и вроде бы улыбается, ехидно так. У меня на лоб глаза полезли. Пустобрех глядит на меня жалобно и поскуливает, что тебе малый ребенок плачет. И до того обозлился я на зайчишку, думаю, укокошу сейчас. А он, словно бы понял, да поближе к Пустобреху. Выстрелишь — обоих наповал. Пожалел кобеля. Как ни говори, а со щенка я его выпестовал. Хоть и глуп, а вот дорог. А заяц скок-поскок и ко мне под ноги. Сел и вроде бы головой трется о сапог. Не верю ни в черта, ни в бога. А вот перед нахальным косым, сознаюсь, струсил. Поверишь, братишша, зуб на зуб не попадает, трясет меня всего лихоманка. Не иначе нечистый дух или болотный леший принял личину куяна и хочет меня извести. Хоть я человек и не молодой, пожил на свете достаточно и всякого нагляделся, а вот сгинуть ни за что ни про что неохота все ж. И припустился я что есть мочи домой. Бегать я горазд, не зря кличут по-улошному Бегунчиком. А про Пустобреха и говорить нечего — пулей. Возле своей избы отдышался, пришел в себя. Гляжу, а косой сидит себе на задних лапках, ушами прядет и опять вроде бы улыбается. Плюхнулся я на скамейку да как заору: