Каменный пояс, 1978
Шрифт:
— Ну, это они зря! — говорит наконец Волошин. — Зря так на Кузина. В его преступность я не верю… А что касается смелости и находчивости Журавлева, то этого никто не отрицает. Но шуметь про его геройство мы не стали. Причин тут несколько. Первая из них заключается в том, что Журавлев немало крови попортил Кузину, нагнетал нервозную обстановку в колхозе. Характерец, должен заметить, у покойного был… Другая причина заключается в том, что исключительно по вине Журавлева ушла с фермы его дочь, лучшая доярка района. Для нас это тоже большая потеря… Далее. В работе с молодежью он допускал вольности в организации соревнования, всякие там испытания на храбрость, чуть ли не коммуну ввел в звене и тому подобное.
— Тогда у меня сразу вопрос, — говорю Волошину. — Раньше вы наказывали Журавлева? За все эти провинности?
— Формально он был прав, — вздыхает Николай Мефодьевич.
— То есть?
— Ну, как вам сказать… Теоретически был прав. Без учета сложностей и проблем, которые ставит нам практика. В результате что получалось? Он с Кузиным маялся, Кузин — с ним, а мы — с тем и другим… Кстати, такое же письмо поступило и к районному прокурору. Заходил он вчера, спрашивал… А чего спрашивать. Есть порядок, есть закон.
Нет, думаю себе, мой редактор не оговорился, сказав про расследование…
— Лет с десяток после войны председателем колхоза был Журавлев, а Захар клубом заведовал, — начал рассказывать Николай Мефодьевич. — Чуть ли не силком Иван проводил Кузина учиться в сельхозинститут и очень гордился, что будет в колхозе свой специалист. «Дождусь Захара, — планировал Журавлев, — передам ему колхозное управление, а сам в пристяжные пойду, помогать стану». Но Захар наотрез отказался ехать в деревню, пристроился в райцентре. Какое-то время спустя приехал Захар уполномоченным на отчетное собрание. Подбили итог: урожай плох, скота мало, трудодень беднее некуда и все прочее. Не Журавлев тому виной был. Только-только сельское хозяйство подниматься стало. Но Кузин, выступая на том собрании, увлекся без меры и приписал Журавлеву все колхозные изъяны. Тогда поднялся Иван и огорошил представителя района. «Правильно, — сказал он, — подмечены мои недостатки, никудышный из меня председатель. Был плугарем, потом трактористом, потом два года на войне. Предлагаю, — сказал Иван, — избрать председателем колхоза знатока сельского дела и нашего земляка Кузина Захара Петровича». Заюлил тут Захар, заотнекивался, да где там! Довольные таким поворотом дела колхозники дружно проголосовали, и стал Кузин председателем. Крепко обиделся он на Журавлева за испорченную карьеру, как он говорил… Вон откуда ниточка тянулась, тонкая, а не рвалась…
Заключил свой разговор Волошин намеком, что я окажу большую помощь райкому, если сумею разобраться в событиях, которые случились в деревне Журавли.
Николай Мефодьевич провожает меня до двери, предлагает сейчас же распорядиться, чтобы меня отвезли в деревню.
— Нет, — говорю ему, — сейчас не поеду. Надо по старой дружбе к редактору газеты заглянуть.
…Встречи с Павлушей Зайцевым у нас всегда одинаковые. Месяц не виделись, год ли, все равно посмотрит несколько удивленно и протянет разочарованно: «А, это ты? На что жалуешься?»
И теперь Зайцев поднял низко склоненную над столом голову, тычком указательного пальца поправил очки, сказал:
— А, это ты! Заходи… На что жалуешься?
Рассказываю, какая нужда привела меня в район.
— На сколько дней командировка? — спросил Павел.
— Редактор отвалил целую неделю. Если не управлюсь, можно еще три дня прихватить.
— Тогда не спеши, — назидательно сказал Павел. — Это, наверное, тот случай, когда нашему брату ни в коем случае нельзя торопиться… Пожар в Журавлях еще зимой начался. Видел, как торф горит? Огня долго нет, прячется, а потом разом вырывается. Так и здесь… Я как-то собирался очерк о Журавлеве сделать. Ездил туда, целую катушку на магнитофон записал.
— Павлуша! — я умоляюще складываю руки. — Ты можешь найти эту запись?
— Чего проще, — Зайцев открыл стол, достал магнитофонную кассету. — Мне тут полосы читать надо, так что пойдем в соседнюю комнату.
Вот о чем был разговор Павла Зайцева и Журавлева:
З а й ц е в. Иван Михайлович, что побудило вас взяться за организацию молодежного звена?
Ж у р а в л е в. Нужда побудила. Мы стареем, елки зеленые, надо смену надежную иметь. Я вот давно приглядываюсь, отчего это наши парни и девчата нос от деревни воротят. На город посматривают. Ну, там театры, кинотеатры и всякие удовольствия — это понятно. Там вроде первый сорт, а мы больше по второму. Обидно ему, молодому, вот и потянулся из деревни. А с другой стороны глянуть, так сами мы, елки зеленые, виноваты. Плохо с молодыми обходимся, ходу не даем. По своей механизаторской части скажу. Вот купили новый трактор. Чтоб молодому дать — ни в жизнь! Ему что поплоше. Ему одни елки зеленые. С комбайнами такая же история. Вот и мыкается он со старьем. Из ремонта в ремонт, из ремонта в ремонт. На любого доведись — плюнешь и пошлешь подальше такую работу.
З а й ц е в. Это действительно плохо. Но почему вы деревенскую жизнь вдруг во второй сорт переводите?
Ж у р а в л е в. Для меня она завсегда первым разрядом шла. А вот ты ему растолкуй! Ты ему докажи! Он того требует, другого, третьего, а у нас нету. Потом будет, а теперь нету. А ему потом не интересно, а счас подавай, покуда молодой он.
З а й ц е в. Тогда еще один вопрос. Почему именно сейчас вы пришли к такому решению — всерьез заняться работой с молодыми механизаторами?
Ж у р а в л е в. Сейчас-не сейчас… Трудно сказать. Цыплята вон скоро проклевываются, да яйца долго под курицей лежат. Так и тут. Года-то уходят, елки зеленые. За полста перевалило мне.
З а й ц е в. Как восприняли ваше предложение?
Ж у р а в л е в. Кто как. Прихожу к Захару. Вот, говорю, надумал я, как в других местах делают, собрать молодых ребят под свое крыло и, сколь ума хватит, поучить их хлеб выращивать. Сперва Захару такой разговор, как клюква неспелая. Скосоротился, елки зеленые, сопеть начал. А потом гляжу: засверкали Захаровы глаза. «Это же почин!» — кричит и чуть не в обнимку ко мне. — Вот ведь какой человек! Вынь да положь ему почин. Ладно, говорю, елки зеленые, пускай будет почин или любимая твоя инициатива. Только давай хорошенько обмозгуем, чтобы попусту не квакнуть и людей не насмешить. Сидим, говорим… Показываю Захару свою прикидку по звену. А у него глаза на лоб и уши нарастопырку. «Нет, нет, нет! Это кого ты насобирал тут? — кричит на меня. — Это что за почин ты с таким народом разовьешь? Нет и опять нет!» Что Федора, говорит, наметил, это хорошо. Еще пяток дельных ребят подберем, технику настроим — и вот вам образцовое звено для развития передового опыта и той же инициативы. Сперва я с ним, елки зеленые, по-доброму, спокойно. Надежный и послушный, говорю, и без меня обойдется. А есть и с ветром в голове. Таких вот и возьму, начну их друг к дружке подгонять, сплачивать, чтоб, елки зеленые, щелей не было. Но Захара нашего на обе лопатки положи, все равно вывернется. Схватил мой список и давай шерстить по одному. Этот лодырь, этот лентяй, этот пьющий, а этот врущий. Мне ж, говорю ему, а не тебе работать с ними, чего взбеленился, елки зеленые? Кончилось тем, что согласился Захар, но в том духе, что ладно, на ремонте техники и с таким составом можно поработать, а дальше он поглядит. Разошлись, как петухи после драки. Иду домой и думаю: «Да за что мне, елки зеленые, такое наказанье выпало, чем провинился я перед миром, что лаюсь на каждом шагу и душу себе изматываю? Захар тому виной или я сам по себе такой?»
З а й ц е в. Что же дальше было?
Ж у р а в л е в. Да все было. На партийном собрании обсуждали. Племяш мой Серега хоть и слабый еще секретарь, а тут поприжал Захара. Другие коммунисты хорошо выступили. А раз такой оборот, Захар наш Петрович тут же без передыху речь сказал. Давай хвалить меня. Теперь, говорит, ни один парень из деревни не уедет, а к нам народ повалит опыт перенимать. Прямо хоть сейчас выскакивай за поскотину гостей встречать. Ну, и я выступал. Не прохожий, говорю, не проезжий я, а всю жизнь свою на колхозную работу положил. Обидно, елки зеленые, всякого сопляка слушать, что ужасно плохо ему в деревне. Вроде стыдно ему, что не в городе он родился, а в наших Журавлях. Вот, говорю, и буду стараться, чтоб не стыдно ему было… Вот так и решилось дело. После Сергей говорит мне: «Возьми-ка в библиотеке книжки про работу с молодежью и по науке все делай, чтоб комар носа не подточил» Пошел. Семь книжек нашлось. Две толстые, остальное мелочь. Насоветовал племянничек! Целую неделю извел на чтение, а чего узнал? Бестолочь я большая, вот чего. Думал, оно по-простецки. Что умею — покажу, растолкую. Смотри и делай так же. А по книжкам получается, что сперва я изучить их должен. Характер там, привычки и прочее, а потом уж подступаться к парню с ласковым словом и большой осторожностью, чтоб не дай бог он не брыкнулся… Зашел к Сергею поговорить. Смеется мой агроном, за бока хватается. — Чего ржешь-то? — спрашиваю. — Тебе смех, а как мне по таким потемкам ходить? Мне ж для начала самое меньшее учительский институт кончать надо… Потом пошел по дворам к своим ребятам, как наука советует. С отцом там, с матерью разговор вел. Чтоб со своей стороны помогали мне.
З а й ц е в. Как вы, Иван Михайлович, видите свою роль в звене?
Ж у р а в л е в. Только никаким не начальником. Упаси боже! Совет там, подсказ с моей стороны. На равных будем. Пускай, елки зеленые, считают, что сами до всего доходят, своим умом…
Зайцев дочитал свои полосы, зашел ко мне.
— Все это хорошо и интересно, — говорю ему, выключая магнитофон, — только легкость смущает. Задумали — сделали. Так ли оно бывает, Павлуша?
— Тебе нужен конфликт? — Павел усмехнулся. — В том-то и беда, что открыто он не проявлялся. Не станет же Кузин отрицать эффективную форму наставничества. Он хитрюга порядочный. Под этот журавлевский почин обобрал нашу «Сельхозтехнику», а ни одной новой машины в звено Журавлева не попало. Дескать, с новой техникой и дурак высокий показатель даст. А молодежь надо воспитывать в трудностях, слаще победа будет.
— Странно, — замечаю я.
— Ничего странного, — поправил Зайцев. — Просто надо хорошо знать Кузина. А я его знаю. Да и Журавлев… На вокзалах встречаются такие мужики, из транзитников. Подсядет, о себе скажет, тебя спросит, спорить начнет. Напоследок даст свой адрес. Дескать, случится быть в наших краях, заходи, посидим, потолкуем… Интересный был человек. Нужный человек.
— Да уж наверное…
— В Журавли сегодня поедешь? — спросил Павел.
— Да, прямо сейчас и поеду, чего ходить кругом да около.
— Потом зайдешь, расскажешь?
— Обязательно…
В Журавли я приехал под вечер. Место широкое, глазу приволье всюду. Если смотреть прямо от въезда, с небольшого бугра, то слева открывается чистое глубокой синевы озеро. За ним — пустота убранных полей. По-над лесом идет длинная улица, она полукружьем припадает к другому озеру — камышистому, с редкими плесами. За этим озером тоже чернь вспаханной земли.
Автобус пропылил большаком до колхозной конторы и устало стих. Со скамейки сорвался приземистый мужчина, подбежал, загодя протянул руку.
— Кузин. Захар Петрович. Волошин звонил. Встречай, говорит, корреспондента… Готов оказать всяческое содействие… А на автобусе зачем? Я бы машину прислал в ночь-полночь. А то вот сижу, томлюсь: то ль по расписанию придет, то ль опоздает… Ничего наша деревня, правда? Или не успели глянуть? Конечно, из автобуса чего увидишь, одно мелькание…
Лицо у Кузина брудастое, коричневое, какое-то тяжелое, уши толстые, коротко стриженные волосы стоят торчком. Пока хлопотал вокруг меня, был простецкий мужик. Но вот взошли мы в контору, в его кабинет, сел он за свой председательский стол — и полнейшая перемена. Строгость и твердость во взгляде, взвешенность в словах, каждая фраза — точно обкатанный водой камень-голыш.
— Как же все-таки это случилось? — спрашиваю Кузина.
— Да вот так и случилось, — он вздохнул, догадавшись, что я спросил про Журавлева. — Заячий лог у обоих у нас в печенках сидел. С него началось, им же и кончилось. Судьба уж видно… Теперь вот думаю: да черт бы с ним, с этим хлебом! Не обеднял бы колхоз, по миру не пошли бы куски собирать. Тот же Иван вдесятеро больше вырастил бы.
— Журавлев мог так подумать? Что-де черт с ним?
— Иван? Ни в жизнь! — уверенно говорит Кузин. — Фанатизма по этой части много в нем было. До смешного. Вот, скажем, работает в поле трактор, случилась поломка. Заменили деталь, а негодную выбросили. Но не дай бог, если Иван увидит такое! Сразу хай на всю деревню подымет. Транжиры! Рубля колхозного не жалеете! Руки пообрывать надо! Стану говорить: «Ну чего ты на стенку лезешь, цена-то той железке два пятака». — «Нет! — кричит. — С пятака начинается, рублем кончается! Нет в колхозе хозяина, нет радетеля!..»