Чтение онлайн

От дверей дорога разделяла кладбище надвое. Прямо высился гранитный памятник с пятиконечной звездой. Его поставили сосновцы Павлуше Гонину, единственному солдату, умершему дома от ран. Поставили на вечную память, на вечное преклонение.

…Прямо возле самого памятника стоял Дмитрий Гонин. Он стоял, наклонив голову, Евгения Николаевна, прижавшись к нему, молча сунула в руки носовой платок, хотела сказать что-то, но не смогла. Слезы потекли еще обильнее по ее щекам. Но уже не от горя, а от того неизменного чувства к Павлу, чья любовь взметнулась к поднебесью, как яркий всполох в полярной ночи, успев подарить ей только сына.

— А он в ту пору в два раза был моложе тебя, — тихим, сдавленным голосом прошептала наконец Евгения Николаевна. В ответ Дмитрий осторожно погладил ее горячую руку.

— Нам с тобой не довелось на отцов взглянуть. Другие-то Гонины хоть как в полутумане их видели. Им легче, — шептала Дмитрию Тоня с другого боку.

— Ты на наших матерей смотри, Тоня. — Дмитрий несколько раз кашлянул с какой-то натугой, собрал пятерней густые, свисшие на лоб волосы. — Вот у кого силе учиться надо и кому не забывать спасибо всю жизнь говорить. Настоящие они солдатки. Верно зовет их дядя Степан.

Вдовы Гонины присели возле памятника вполукруг, по старшинству. Степан смотрел на их спины, прикрытые концами черных платков. Душа его всколыхнулась. Он хотел отвести взгляд, зажмуриться, но не мог. Смотрел на склоненные головы во все глаза и чувствовал, что в нем просыпалось особенное желание получить в награду за жизнь такую же цепкую память в людях.

Летняя ночь. Беспощадная духомень навалилась на землю, заполнила все щели.

Васька спит на охапке травы, сдернутой днем с воза. Лишь далеко за полночь, искупавшись в парной воде, забылся он сном здорового и сильного парня.

Над речкой Белянкой, веселой, а временами злой и неприветливой, все зависело от погоды, — рваной ватой стлался туман. Приближался рассвет.

— Перевоз! Э-ге-ей! Пе-ре-воз-чик!

Васька передернул плечами, поднял лохматую черную голову, прислушался.

— Перевоз-чик! О-го-го!

— Ат-ты, шат-тя задери! — ругнулся Васька. — Не спится горлопату!

Он натянул на голову телогрейку и зарылся лицом в траву. Но голос продолжал настойчиво звать перевозчика.

Васька сел и тупо уставился в колышащийся занавес тумана. Чертовски хотелось спать, мучила жажда, но лень было идти к воде. «Ну, чего орет, чего? Шалаш есть, покемарил бы. Кто тебя ждет такую рань?»

Наконец он переборол себя, встал, зевнул, потянулся всем телом, как справный кот, и босый побрел к берегу, слегка морщась от колкости прибрежной гальки. Он зашел в речку по колено, не подвернув штанин, плеснул в лицо и долго, с шумом втягивал в себя с ладони теплую воду. Напившись, направился на причал, снял веревочные петли с коротких толстых бревен, вбитых в дно реки, шагнул на дощатый настил, уселся на краю, опустил ноги в воду и сказал, обращаясь к парому, словно к собаке: «Пшел!» Белянка понесла на своей спине паром к противоположному берегу. Паром двигался медленно, а Васька и не испытывал желания спешить. Как и большинство людей, живущих у воды, он свыкался с размеренным темпом; неподвижные берега, развлекающаяся рыба на плесах, праздное кваканье лягушек да грустно покачивающийся камыш — все сказывается на человеке. Он становился неторопливым и медлительным в движениях, много рассуждающим о смысле бытия.

В большом селении Буранном, раскинувшемся вдоль песчаных берегов Белянки версты на три, все жители привыкли к тому, что на перевозе издавна работал дед Максим.

Но в последнее время занемог дед Максим. Мучила бессонница, он часто и подолгу кашлял. Сил оставалось совсем немного, ходил он тяжело, с трудом перебирая ногами, обутыми в катанки. Старая кровь не грела, и теперь даже в жаркие летние дни и душные ночи Максим носил теплые штаны, стеганую безрукавку и рыжую, с жалкими остатками лисьего меха, шапку.

И потому однажды люди увидели на перевозе вместо деда Максима высокого молодца, заросшего до глаз. С той поры, вот уже второй месяц, над рекой не раздаются голоса, зовущие Максима. Словно сговорившись, люди не называли по имени нового перевозчика. И дело было вовсе не в том, что они не знали, как его звать. Они не могли забыть деда Максима, с которым свыклись и которого уважали за верность своей работе. Каждому казалось, назови он нового перевозчика по имени, и отодвинется память о земляке, порвется последняя живая нить, связывающая их с Максимом.

Новый перевозчик чувствовал настороженность людей, держался с ними так же. О себе ничего никому не рассказывал. А тем, кто любопытствовал, из каких, мол, сынок, мест будешь, Васька неизменно нехотя бросал: «Издалека, папаня, издалека».

За черную бороду и большие глаза, ровные белые зубы и беззаботную открытую улыбку кто-то из сельчан дал ему кличку «цыган», которая сразу же накрепко прикипела к нему.

Чувства у сельчан Васька-цыган вызывал разные. Одним он представлялся неаккуратным и неряшливым: постоянно непричесанный, рубаха не заправлена, штаны неизвестного цвета, короткие, в заплатах, висели на нем негнущимися дудками. Мальчишки по этому поводу бились меж собой об заклад, утверждая, что Васька-цыган, ложась спать, штаны не сворачивает, а ставит их, и те послушно стоят всю ночь. Но другим… Как-то Васька-цыган появился в клубе на танцах одетым с иголочки. Старательно отглаженные брюки, модный пиджак, с широкими полукружьями лацканы, сорочка в полоску, галстук яркой расцветки с крупным узлом, причесанные волосы, спадающие волнами на плечи, подправленная бородка и усы — все говорило о том, что Васька-цыган не тот простак, за которого выдает себя на перевозе. К тому же его шутки, умение танцевать, легкость, с которой он быстро перезнакомился с местными парнями, покорили многих присутствующих, и особенно девчат. После этого вечера на перевозе частенько начали показываться местные красавицы, подыскивая для посещения благовидные предлоги, хотя таковых набиралось и немного: полоскать белье, брать воду в речке для бани, купаться можно было намного ближе к селу, под Красным Яром. А Васька-цыган откровенно радовался каждому посещению, был любезен и приветлив со всеми, но посидеть вечерком на бережок никого не приглашал, и девчата пустили слух: перевозчик ждет к себе жену с ребенком. Но правда была не в том…

Пересадка на другой поезд у Васьки была в Сольгорске, районном центре. В запасе оставалось больше двух часов, и он пошел поглазеть на городок.

Стояла жара. Васька походил по базарчику, от скуки приценяясь к немудреному товару: ранним огурчикам, редису, смородине, притомился и уселся отдохнуть на крылечке райкоммунхоза. На сердце было невесело. Ехать, собственно, ему было некуда. Родных — никого. Вырос он в детском доме. Шоферил, был счастлив, а потом все кувырком… Суд определил: неправильный выбор скорости в опасных условиях движения с тяжелыми последствиями… Вышел из казенного дома, год рубил в охотку лес. А потом потянуло к людям знакомых мест…

— Никто не хочет идти на перевоз, не те времена. Немодная работа. Старики пенсию получают, жизнью довольны, а молодежь к технике льнет, в космос заглядывает, — вдруг услышал Васька над собой. Он повернул голову и увидел в дверях райкоммунхоза двух мужчин.

— Тогда заставь колхоз выставлять дежурных. Быстрее перевозчика найдут. И чтоб завтра перевоз работал. А то срам. Люди в село попасть не могут.

Мужчины двинулись по улице, обсуждая проблему, а Ваське запало в душу. «Пойти перевозчиком? А что?! Река, небо и я! Сам себе хозяин! А дальше видно будет: дороги всем открыты».