Чтение онлайн

Как несовершеннолетний, Саша приходил на работу на час позже. Девчата встречали его веселыми выкриками.

— Санек-Малышка пришел!

— Неужели? Ну, теперь держись, работа!

— Нинка, любовь-то твоя, глянь…

— Ха-ха-ха! — заливается хохотушка Вера.

Нина Федорова не слушает вздора — работает. Только глянет с высоты, улыбнется Саше. Она к девяти успевает поднять две высоких штрабы, чтобы Саша, зачаливая шнур между ними, заполнял стену кладкой. Никита Васильевич, бригадир, молча покажет ему в сторону Нины — значит, работать с ней. У него уйма дел. Он все на стройке знает, везде успевает и… все замечает.

— Саша, шов толстый гонишь! Раствор не жалеешь! — кричит издалека, хотя сам занят своим делом и даже стоит к нему спиной.

А то подойдет и начнет поправлять кладку. Пристукнет мастерком один кирпич, подобьет другой, третий, и, неуклюжая, кособокая, она враз преобразится, станет как натянутая струна. Саша всегда с восторгом смотрел на нее.

«Обойдутся», — вздохнул он, стараясь отмахнуться от мыслей о бригаде…

К вечеру он был дома.

Мать прибежала из коровника в сапогах, измазанных навозом, на халате и платке сенная труха, а вся такая домашняя, родная. Глаза ее сияли, будто кто-то веселил их изнутри.

После радостно-суетливых минут встречи оба вдруг спохватились, что пора и делом заняться. Саша побежал носить дрова и воду в баню, мать загремела кастрюлями на кухне.

За стол сели, когда уже совсем стемнело. Глаза разбегались от разнообразия. Что там город: первое, второе, чай. Тут тебе и глазунья на сале, и разваренное дымящееся мясо в жаровне, и мед с дедовой пасеки, и молоко вечерней дойки с теплой шепчущей пеной. Мать сидит напротив, сама к еде не притрагивается, задумчиво приглаживает рукой скатерть да глаз с него не спускает. Смотрит — и замечает в сыне все большую схожесть с отцом и привычкой держать ложку, и рассыпающимися льняными волосами, и цветом глаз.

— Ешь, сынок, ешь, — угощает она.

Саша на минуту отложил ложку, прислушался к тишине за темным окном, оглядел избу.

— Хорошо-то как тут, покойно, — проговорил он со вздохом.

— Тут эдак. Ночью залает собака — я уж по голосу узнаю: нашего деда Жучка.

— Даже не верится… Домой приехал…

— Устал с дороги… Худой какой-то, растешь, что ли…

Спать Саша лег в горнице. Мать осталась прибираться, потом прошла к сыну и, не зажигая света, присела в изголовье. Саша, казалось, спал, но вдруг он шевельнулся в глубине подушек и заговорил:

— Мам, а летом на стройке, если сильный ветер, пыль такая поднимается… Шлак, цемент, известь — все в лицо. Бригадир кричит, рабочие не слышат — ветер мешает. А зимой тоже кладку ведут. Раствор льдом покрывается, лицо деревенеет. Когда пурга — снегом все заносит.

Саша замолчал, он выговорился про все, что готовился сказать мамане по приезде, что накипело в нем против стройки, против города. Тогда ему представлялось, как она скажет: «Господи, да на кой шут тебе такие мытарства среди чужих людей? Иль у нас в колхозе дел нет!?»

Но мать после его жалоб притихла, ушла в свои думы и сидела, подперев ладонью щеку.

— А я ведь говорила тебе, сынок, — с мягким укором сказала она, — не уезжай, оставайся дома. Чем тут не жизнь?

Саша, виноватый за свое давнее ослушание, покаянно примолк, и мать, считая, что сказала слишком резко, успокоила:

— Ладно, спи. Я тоже пойду прилягу. Да с отцом поговорю, что он скажет.

— Как же ты с ним поговоришь?

— А вот так. Лежишь, лежишь, сон не идет. Покличешь: Павел, мол, Павел, айда. Он и придет, сядет рядышком, как я возле тебя. И обо всем, обо всем перетолкуем.

Саше было шесть лет, когда отца не стало, и многое, что сохранялось в памяти, ушло, расплылось. Но из того, что запомнилось, и из рассказов матери сложился вот такой отцовский облик: на редкость рукодельный, как Никита Васильевич, с таким же, как бригадир, озабоченным, серьезным лицом. Основным его занятием было плотничанье. Многие сельские постройки до сих пор хранили след отцовского топора.

В последние годы, как открылись старые фронтовые раны, а за ними пристали другие болезни, он все говорил матери, печально поглядывая на Сашу:

— За дочек я спокоен. Выросли, пристроены. А последыша нашего выводи на дельный путь. Не прогляди, Лукерья, сына. Перво-наперво ремеслу какому ни есть обучи.

На похороны отца сошлось все село. Председатель колхоза Илья Григорьевич у могилки сказал:

— Ушел наш работник, и осиротела не только его семья, осиротели все мы.

И сколько с тех пор прошло времени, а в людях все живет уважение к их дому. И в их семье все дела меряются отцовыми мерками.

Рано утром сквозь сон Саша слышал, как приходил дед, отец матери. Покряхтел, постучал палкой об пол и присел на лавку.

— Что, Лукерья, никак Санек возвернулся?

— Приехал.

— В отпуск или как?

— Кто его знает. Жалуется — тяжело.

— Тяжело… — повторил дед и погрузился в свое стариковское молчание. Потом сказал: — Пусть приходит, как встанет.

Саша застал деда во дворе. Он что-то строгал на верстаке. В открытую Сашей калитку влетел ветер, пробежался по двору.

— А, Санек, здорово, здорово! С прибытием!

Бабка заохала, застонала и пошла по избе вспугнутой наседкой. Когда все поставила и можно было приступить к еде, дед, уперев руки в бока, с шутливой строгостью прикрикнул:

— Ты что это, старая, совсем соображения лишилась?!

— Чего тебе? — взаправду удивилась бабка.

— Как же, чать за столом — мужчины!

Бабка тут же смекнула и, рассмеявшись, достала початую бутылку с застарелой этикеткой.

Дед подмигнул: смотри, по-нашему вышло, и потянулся к Сашиному стакану.

— Я не пью, — отказался он.

— Но? — вроде бы огорчился дед, остро взглянул на внука и остался доволен. — Правильно делаешь. У тебя и отец самого духа ее не переносил.

Сам немного выпил, и тут же глаза его заблестели:

— Ну-ка, порасскажи, какие там дела воротишь!

— А какие? Стены кладем…

— Что за стены?

— Доменную печь строим.

— Какую такую печь, ай ты печник?!

— Нет, дед, в доменных печах металл плавят.

— Вон как! — изумился дед. — Металл!.. Тогда слушай: у нас тут на вилы и топоры нехватка, а без них в хозяйстве не обойтись. Не можешь посодействовать, чтоб их больше выпускали.

— Ладно тебе, пристал к парнишке, — недовольно выговорила бабка.