Чтение онлайн

У двери сеней тяжело задышала вернувшаяся мать-старушка.

— Если попросишь, то помогу, чем смогу, будет на то время. Не пропадете! К нам забегайте, — заторопился разговорившийся Сергей.

Ресницы Ленины блестят. Не трепенутся. Но вот он ткнулся личиком под мышку своего брата. А тот так и замер.

— Одного греха пара — вместе и расплачивайтесь. Давно ли с одной тарелки хлебали.

Остекленевший взор обескровленной матери бил бессловесно. Это мучительно раздражало.

— Вместе и радуйтесь, чему придется. Так что забирай кукушонка и не уклоняйся. Чего засуетилась? Не нагибайся к матери! Ей и без тебя тошно! Стой! Ты чего? Куда драпанула? А сына? Бросила?! По-жа-леешь, да… ну, нет! Будет с меня! Натерпелся! Давай-ка, Николай, за ней следом отправляйся! — решительно махнул рукой истязатель.

Коля, не поднимая головы, исполнительно убрал с себя руку брата. Медленно повернулся и направился сиротой к калитке. Оставленный в оцепенении малыш вдруг отчаянно сверкнул глазами и к нему кинулся.

— Ма-м-ма, ба-б-ба, — заикал он.

Но Коля бережно его отодвинул и заприговаривал в растерянности утешительно:

— Ленечка, вон баба. А вон это, ну, этот, твой папа. А я приду. Честное слово, приду. После. Или ты приходи лучше, ладно? Приходи браток, Ленюшка.

Леня зарыдал. Детский крик «Зачем!» рванул наступившие сумерки.

— Иди, Коля, иди же, — выдворял со двора племянника заколебавшийся дядя.

— Я с тоб-бой, — прижался к старшему брату младший.

— Глупенький. Ну, куда со мной? Маленький. Куда? Я тебя завтра, ну, у плотины там подожду. За малиной с ребятами сбегаем, — нечаянно вздохнул горемыка.

— Уходи! Уходи, говорю! Все! — грохнул по бревну кулаком Сергей. — Хватит. Не могу выносить больше.

Мальчик растерялся — то ли гонит его дядя, то ли обратно к себе зовет.

Приземистый мужик быстро шагнул к вздрогнувшему мальчонке, ухватил его волосатой рукой за плечонко и толкнул.

— Ступай домой, да. Видно, судьба твоя у меня пока расти, да. Да и бог с тобой. Расти не обижайся, — отлегло у хозяина на сердце. Да, сорвался он все-таки, значит. Не сдержался… А оно и лучше. Совесть давить не возьмется. Голос его опустился. — Вон, как ты, Коля, просил, вам мотыля наловил. Там стоит. В баночке. У сруба. Рыбачьте на зарнице у Семеновской горы. Да.

И он, подхватив на ходу пустые ведра, неторопливо вразвалку, вроде как бы напоказ, для последнего чьего-то, если не своего, успокоения зашлепал в калошах к прудовым мосткам за водой для поливки огорода.

А младший братик потащил старшего к бабушке, присевшей на крыльце. Тут Коля и упал лицом ей в передник.

В груди у старой потихоньку отпускало. Режет еще, но послабже. С каждым вздохом она старалась набирать воздуху побольше. Отдышаться-таки наконец. Цвет лица возвращался к прежнему. Глаза полегчали. И язык, вроде, поворачивается. Вспомнила старая, что ведь на днях сноха из роддома с ребенком сюда вернется. Новые заботы. Бежит времечко — не остановишь. И чего только не наглядишься. А там, где печали, — и радости приведутся. Заворковала старушка над родименькими внучатами, а сама исподволь теперь и сыном любуется.

— Милые вы мои птенчата. Не то вы сегодня получили, что заслужили. Дай вытру на щечках, Ленюшка. А ты, Колюшка, не тяготи себя. Пускай слезки прорвутся, пускай. Чистые слезушки любое горюшко смывают. Хоть немножечко. Так что не задерживай их. Поплачь, родименький, поплачь.

Старушка вздохнула — куда мальчонке к матери идти? Мазанка ее на окраине деревеньки. Крыша дырявая. Голые темные оконца. Посередине узенькой комнатушки — старый стол под материнской скатертью. Вдоль него — два дядиных стула. Не по-мужски прибитая к стене полка с ополоснутой наспех посудой. Железная скрипучая кровать у задымившейся издавна печки. В сенках с земляным полом лишь ведерко с водой стоит. Недавно ту воду и таскал внучонок, изогнувшись от груза. Как со школы прибежит, так сразу в тарелку ее отливает, сахар там разводит и хлебает да хлебом закусывает. Нечего и пожевать больше подчас ему было. Истощал. Высох, как поганка под солнцем. Не снесла. Привела его в этот год раньше летних каникул. Нынче так при себе оставить и намеревалась… И надо, надо оставить!..

Тут она почувствовала сквозь юбку просачивающееся тепло бесшумных Колюшкиных слез. И даже забылась в успокоении. Но как раз замычала в загоне недоеная корова. Звала, звала кормилица оторваться от любых внучат, звала молоком на своих наделиться.

— Ох-ох…

Протяжно, с хрипом, с вибрацией каждой маленькой дольки звука в обожженном горле.

— О-о-ох…

Как болит голова… Как гудит… Да и не голова это — пустой барабан.

— О-о-ох…

— Папа, перестань.

И каждый звук со стороны, каждое словцо, не доносящее в таком взвешенном состоянии ни капли смысла, инфранотой гудит и в самой голове, и вокруг нее. Нимб, нимб из этого гула вокруг. Инфранимб…

И к жизни возвращаться не хочется.

— Папа, вставай…

Какая подлость — заставлять.

— Не могу. Сил нет, — и это-то сказано куском мокрой тряпки вместо языка.

— Не надо было так напиваться вчера.

Подростковый максимализм. На грани с жестокостью. Грех ненавидеть детей своих, но в такие минуты начинаешь.

— Мама сказала, чтобы ты встал и принял ванну. И обязательно побрился. Потом сходи в парикмахерскую. Через два часа нам надо выезжать.

Встать сразу не может. Сначала садится. Сильно было бы сказать, что думает. Нет. Просто пытается думать, но дальше одной фразы мысли не движутся, словно заклинило в мозгах тормозные колодки. «Через два часа выезжать. Ка-ак? Через два часа выезжать. Ка-ак?»

— А мать где?

— В магазин пошла.

«Через два часа выезжать. Ка-ак?»

Он встал. Заштормило. Баллов под шесть-семь. Закачались стены в комнате.

— О-о-ох…

— Папа, перестань. Сам виноват, что болеешь.

Нет, она не поймет. Да и как объяснить ребенку, что вчера были выборы. Что к этим выборам он долго и кропотливо готовился. И с сегодняшнего он уже начальник управления. И люди, которые ему помогали стать начальником, ждали от него благодарности. И он вчера устроил им благодарность. Хорошо отблагодарил. Им сейчас, пожалуй, не легче, чем ему.

Дошел до телефона. Стал набирать номер. Спутал цифры. С трудом сосредоточился. Набрал.

— Юра, привет. И не говори… Как, ничего там не осталось? И у меня ничего. Ладно, попробуем выжить. Слушай, — он провел рукой по подбородку и поморщился, как от трижды перекисшей капусты, — ты, случаем, средства для облысения не знаешь? Нет? Да нет. Не от облысения. От — лучше всего гильотина помогает. Мне именно для облысения надо… Да. Жаль… Да так, один нужный товарищ просил… Ну, пока…

Штормить стало, вроде, потише. Он прошел в ванную комнату. Между веками хотелось вставить спички, чтобы лучше видеть. Но при взгляде в зеркало глаза открылись сами.