Чтение онлайн

– Sante.

Из Фрихолеса, расположенного в нескольких километрах отсюда на пути к Тихому океану, и Гатуна, находившегося примерно на таком же расстоянии на пути к Атлантическому побережью, никто приехать не отважился. Хисако много танцевала; кроме нее на борту были только две женщины: жена капитана Блевинса, шкипера «Надии», и Мари Булар, младший вахтенный помощник капитана «Ле Серкля».

Они сели за стол; севиш де корвина, тамаль, кариманьолас, [18] омары и креветки. Хисако предпочла чичарронес – поджаристые свиные шкварки.

Она поговорила с капитаном Блевинсом; он был единственным человеком на судне, который кое-что знал о Хисако и ее карьере до того, как они встретились, хотя некоторые по крайней мере слышали о ней. У Блевинса было несколько ее последних записей, и она разрешила ему записать два небольших концерта, которые дала здесь во время вынужденной стоянки.

На другой стороне стола спорили Оррик и Брукман. Мандамус, похоже, гадал жене капитана Блевинса по руке. Филипп разговаривал с одним из механиков «Надии». Эндо прилагал все силы, чтобы поддержать беседу со своим коллегой-штурманом.

Хисако старалась не смотреть все время на Филиппа.

Впервые они встретились у него на танкере на такой же вечеринке. Это случилось через несколько дней после того, как закрыли канал. Капитан Эрваль с «Надии» предложил устроить неформальную встречу офицеров всех трех судов, пассажиры тоже были приглашены.

Хисако разговаривала с миссис Блевинс. Жена капитана «Надии» была высокой стройной женщиной, которая всегда хорошо одевалась и никогда не появлялась на людях без легкого, но, очевидно, тщательно наложенного макияжа, однако ее лицо, как показалось Хисако, всегда выражало вежливо скрываемое смущение, как будто все говорили ей что-то неприятное, а она не решалась прервать собеседника или что-то ему возразить.

– Извините, мадам Блевинс.

Хисако обернулась и увидела высокого, темноволосого французского офицера, который сначала смотрел на госпожу Блевинс, а потом взглянул на нее и слегка улыбнулся. Их уже представляли друг другу; его звали Филипп Линьи. Он слегка поклонился, сначала американке, потом Хисако.

– Мадемуазель Онода?

– Да? – вопросительным тоном откликнулась Хисако.

– Вас вызывают по рации. Это из Токио. Некто мсье… Морье?

– Мория, – поправила она, забавляясь его акцентом.

– Он сказал, что это срочно. Он ждет. Я могу вас проводить к рации?

– Да, спасибо, – ответила она. – Это мой агент, – пояснила она миссис Блевинс.

– Мистер десять процентов, да? Задайте ему жару, милочка.

Хисако шла за молодым французом, восхищаясь его спиной и думая о том, как было бы приятно прикоснуться к этим плечам, но тут же остановила себя, подумав, что, должно быть, слишком много выпила.

– Ух ты, подъемник! – воскликнула она.

Филипп жестом предложил ей первой войти в маленькую кабинку лифта.

– На современных судах мы становимся… decadent, – сказал он, проходя за ней следом и нажимая верхнюю кнопку.

Она улыбнулась слову «decadent», но потом подумала, что его английский в десять раз лучше ее французского.

В кабине лифта было тесно, и они невольно соприкасались руками. Ее смущало столь близкое соседство. От Филиппа пахло каким-то незнакомым лосьоном или одеколоном. Лифт гудел, и вибрация отдавалась у нее в ногах. Она откашлялась, собираясь что-нибудь сказать, но так ничего и не придумала.

– Радио – это почти то же самое, что и telephone.

Радист уступил ей свое место, она села, и Филипп протянул ей трубку. Стена перед ней пестрела маленькими экранами, лампочками, циферблатами и кнопками; там было еще несколько трубок наподобие телефонных и несколько микрофонов.

– Спасибо.

– Я подожду вас там, на мостике, – сказал он, показав рукой, в какую сторону надо идти; она кивнула. – Когда кончите говорить, повесьте… трубку вот сюда.

Хисако снова кивнула. Из трубки, которую она держала в руке, уже доносился скрипучий голос господина Мории. Филипп Линьи закрыл за собой дверь, а она вздохнула, гадая о том, какое неотложное дело заставило господина Морию разыскать ее даже здесь.

– Хисако?

– Да, господин Мория?

– Слушай, у меня отличная мысль! Я подумал, что если я найму вертолет…

Господин Мория сдался минут через десять, немного успокоенный тем, что управление канала рассчитывает открыть движение в ближайшие дни. Хисако вышла из радиорубки (здесь даже пахнет… электроникой, подумала она про себя) и прошла по короткому коридорчику к освещенному красным светом мостику, где тоже повсюду мигали маленькие лампочки.

Мостик оказался очень длинным (или широким, подумала она), он был набит еще более сложными приборами, чем радиорубка; всевозможные панели, рычаги, кнопки и экраны мерцали в странном рубиновом свете ламп, горевших на потолке. За наклонно расположенными окнами темнело озеро, в отдалении светились огни «Накодо», до которого было около километра. Чуть дальше она заметила другие огни; наверное, это был Гатун – обыкновенно он был не виден, так как его заслоняли острова, лежавшие между отмеченной буями территорией озера, где стояли суда, и городом.

Она подошла к штурвалу; он оказался маленьким, не больше руля спортивного автомобиля. Дотронулась до него.

– Плохие новости?

Она вздрогнула (и мысленно порадовалась, что в этом рубиновом свете нельзя заметить, как она покраснела), затем повернулась к Линьи, который появился из другого залитого красным светом помещения за мостиком.

Она покачала головой.

– Нет. Мой агент беспокоится; через две недели я должна была играть в Европе, и вот… – она выразительно развела руками, – …похоже, я не попаду туда вовремя.

Он сочувственно вздохнул и медленно кивнул ей с высоты своего роста. В этом рубиновом свете его лицо казалось гладким, как театральная маска. Она ожидала обычных вопросов: почему она не полетела на самолете? Посетит ли она его страну? И так далее, но он просто медленно отвел взгляд. Она заметила, что он держит в руках планшетку с зажимом.

– Извините, – сказал он, – я позову кого-нибудь, чтобы вас проводили обратно. Я не могу отсюда уйти… сейчас моя вахта.

– Я сама найду дорогу, – сказала она.

– Bien. [19]

– Я удивилась, сколько тут всякой техники, – обвела она взглядом пульты управления и экраны. – Все так сложно…

Он пожал плечами. Она увидела, как они приподнялись и опустились.

– На самом деле все гораздо проще, чем кажется. Судно – это… как инструмент. Виолончель, думаю, посложнее.

Она поймала себя на том, что тоже пожимает плечами, мгновенно отметив, что невольно повторяет его жесты.

– Но у виолончели только четыре струны, – сказала она, – и чтобы управиться с ней, вполне достаточно одного человека, а тут нужно… двадцать или тридцать.