Чтение онлайн

Ни Канарис, ни его сотрудники даже не трудились отгадать, какие причины навели Гитлера на мысль об убийстве Вейгана. Как намекнул Кейтель, Гитлер серьезно опасался, что Вейган может попытаться реорганизовать находящиеся в Северной Африке французские воинские части для борьбы с Германией и передать североафриканские владения в распоряжение союзников или движения «Свободная Франция» Шарля де Голля. Те же самые опасения выражены в письме к Муссолини от 5 декабря 1940 г. Гитлер в нем пишет и о возможности разрыва французских колоний в Северной и Западной Африке с правительством Петена. В результате, мол, Великобритания получит удобные опорные пункты для осуществления военных операций против стран оси Берлин – Рим. Дословно Гитлер писал: «Меня не удовлетворяет кандидатура Вейгана, посланного навести порядок в Северной Африке».

Конкретных доказательств предполагаемых намерений Вейгана в ставке Гитлера, по всей видимости, не было. И впоследствии никаких фактов, указывающих на подобные планы французского генерала, противоречащие условиям франко-немецкого договора о перемирии, обнаружить не удалось. Быть может, не доверяя Вейгану, фюрер судил по себе. Ведь, как мы упоминали выше, еще при подписании договора в Монтуаре Гитлер, вероятно, уже подумывал о захвате неоккупированной части Франции. Эти размышления обрели конкретную форму, когда Петен 12 декабря отправил в отставку Лаваля. Тогда по приказу Гитлера был разработан план вторжения в незанятую часть Франции под кодовым названием «Аттила», реализованный лишь два года спустя после высадки союзнических войск в Северной Африке. Но и в тот период, незадолго до Рождества 1940 г., ситуация обострилась до крайности. Воинские части, приготовленные для вторжения, находились в состоянии повышенной боевой готовности вплоть до сочельника. И видимо, не случайно Кейтель именно 23 декабря поинтересовался у Канариса состоянием дела Вейгана. Ведь вступление немецких войск на территорию петеновской Франции могло быть воспринято генералом как основание не считать больше действующими условия перемирия и сделать то, чего так инстинктивно опасался Гитлер.

Ответ Кейтелю был уклончивым, в полном соответствии с принятой в абвере в те дни практикой реагирования на аналогичные приказы и распоряжения. Лахоузен сказал, что дело продвигается и нужно набраться терпения. Кейтелю пришлось волей-неволей довольствоваться этим ответом. Была на время отложена и реализация плана «Аттила». Вейган ничего не предпринимал, и о нем пока забыли, да и Кейтель больше не докучал расспросами. Вероятно, другие крупные события и проекты отвлекли внимание Гитлера. Когда через несколько лет Вейгана привезли в Германию, то обращались с ним соответственно его рангу, и никто уже не помышлял о его физической ликвидации. Пожалуй, это самый наглядный пример безразличного отношения Гитлера и его «сподвижников» к человеческой жизни, обусловленного сиюминутными потребностями и холодным расчетом.

В случае с генералом Жиро, тоже вызвавшем широкий общественный резонанс, все обстояло гораздо сложнее. Будучи Верховным главнокомандующим французской армии, он летом 1940 г. оказался в немецком плену, но весной 1942 г. сумел бежать из крепости Кёнигштайн в Саксонии и перейти на незанятую территорию Франции.

Побег привел Гитлера в ярость, и он приказал во что бы то ни стало снова доставить генерала в Германию, добровольно или принудительно. Подключили имперское министерство иностранных дел, «посол» Абец в Париже (при правительстве Виши он не был аккредитован) организовал встречу с Жиро, которая состоялась в одной из гостиниц городка Мулинсур-Аллье в оккупированной зоне, с участием премьер-министра Лаваля и главы союза французских военнопленных Скапини. Встреча проходила без ведома военных, за спиной которых Абец гарантировал Жиро личную неприкосновенность. Готовя встречу, однако, Абец не обратил внимания на тот факт, что в этой же гостинице разместился штаб немецкой дивизии.

Абец планировал уговорить Жиро добровольно вернуться в Германию в качестве уполномоченного правительства Виши и вместо Скапини заниматься вопросами французских военнопленных. Но Жиро отклонил предложение, а поскольку Петен сразу же после бегства уволил генерала из французских вооруженных сил, коллаборационистское правительство было лишено последнего средства давления или принуждения.

В итоге конференция закончилась безрезультатно, но возникли другие сложности. Проживающий в гостинице командир дивизии, узнав о нахождении в ней Жиро, решил его арестовать и отказался от своего намерения, лишь переговорив по телефону со своим начальством и выслушав настоятельные просьбы Абеца и Лаваля не делать этого. Лаваль даже пригрозил немедленной отставкой правительства Виши, так как не желал, по его словам, прослыть у соотечественников негодяем, выдавшим Жиро немцам. Долго еще потом длился спор между Риббентропом и военным руководством, сваливавшими друг на друга вину за то, что Жиро не был арестован, невзирая на торжественное обещание безопасности.

Гитлер был готов лопнуть от злости, его гнев не знал границ. И хотя в тот период Жиро еще не был так знаменит, как впоследствии, когда соперничал с де Голлем за право возглавить движение «Свободная Франция», фюрер тем не менее категорически потребовал доставить французского генерала в Германию живого или мертвого. И снова выполнять приказ выпало абверу. Как и в случае с Вейганом, и Канарис, и его ближайшие помощники были полны решимости не мириться с собственной ролью похитителей людей или, быть может, даже наемных убийц. Канарис снова надеялся, что со временем все утрясется само собой. Этого, однако, не произошло, вновь и вновь Кейтель по поручению Гитлера торопил Канариса с «ликвидацией» Жиро. Проблема горячо обсуждалась в кругу приближенных Канариса, и в конце концов он решил просить Кейтеля освободить абвер от выполнения данного задания. Наиболее резко протестовал полковник Пикенброк, который заявил: «Нужно попросить господина Кейтеля передать Гитлеру, что мы, то есть военная разведка, не являемся, наподобие СД или СС, организацией наемных убийц». Едва ли Канарис в разговоре с Кейтелем употребил эти выражения и вряд ли информировал его о бунте против приказа Гитлера, но, как бы там ни было, Кейтель после беседы с Канарисом уже больше не настаивал на том, чтобы непременно абвер выполнил требование фюрера, касающееся Жиро.

Между тем дело на этом не закончилось. Кейтель поручил Канарису связаться с СД и предложить ей от его имени заняться проблемой. Канарис не стал сразу возражать, но был полон решимости поручение не исполнять. Он хотел не только снять с абвера всякую ответственность за убийство французского генерала, но и воспрепятствовать преступлению или, по крайней мере, не сделаться его соучастником, переадресовав приказ гестапо.

Прошли недели, месяцы, и Канарис уже полагал, что с делом Жиро покончено раз и навсегда, как оно вновь всплыло, и в очень опасной форме. В сентябре 1942 г., когда Канарис находился в служебной командировке в Испании, начальнику 2-го отдела абвера Лахоузену неожиданно позвонил Кейтель и сказал: «Мне нужно срочно знать, как обстоит дело с Густавом?» (В переписке и в переговорах по телефону так именовали генерала Жиро.) Внезапный вопрос начальника Верховного главнокомандования вермахта привел Лахоузена в замешательство. Он не имел ни малейшего представления, о чем могли договориться Канарис и Кейтель. Пришлось как-то выкручиваться, и Лахоузен ответил, что Густавом занимается лично Канарис, который отсутствует. Кейтель далее спросил, собираются ли «другие» (имелись в виду СС и СД) что-либо предпринять? На положительный ответ Лахоузена начальник ОКВ приказал ему срочно связаться с группенфюрером СС Мюллером, руководителем IV управления РСХА, все выяснить и доложить ему, Кейтелю. Из разговора Лахоузен заключил, что Гитлер потребовал результатов.

Ситуация сделалась критической. Необходимо было срочно информировать Канариса, в тот момент находившегося в пути из Испании в Париж, но сначала следовало что-то предпринять относительно Мюллера. Канарис хотя и сообщил Лахоузену, что делом Жиро займутся «другие», но он не сказал Мюллеру, что обязанность устранить французского генерала теперь возлагалась на СД. Помог случай. Как показали осторожные расспросы в РСХА, Мюллер в те дни пребывал за пределами Берлина. Таким образом были выиграны по меньшей мере 24 часа. Воспользовавшись этим подарком судьбы, Лахоузен по совету Остера вылетел в Париж, чтобы узнать у Канариса, как ему поступить дальше.

Известие о возобновлении дела Густава сначала буквально ошеломило Канариса. Разговор проходил за ужином в ресторане парижской гостиницы «Лютеция». Канарис сидел за столом с руководителем парижского филиала абвера и с начальником управленческой группы «Аусланд» генералом Бюркнером, когда появился Лахоузен. После его доклада настроение всех присутствовавших заметно ухудшилось. Канарис какое-то время молчал, погруженный в свои, совершенно очевидно, невеселые мысли. Затем быстро задал несколько вопросов. Речь шла о трех датах, которые он хотел точно знать. Они касались побега Жиро из крепости Кенигштайн, заседания в Праге, на котором Канарис и Гейдрих договорились о разграничении компетенций между СД и 3-м отделом абвера, и, наконец, убийства Гейдриха в Лидице. Смысл этих вопросов был совершенно непонятен остальным участникам трапезы, но еще сильнее они были озадачены, когда увидели, как выражение глубокой озабоченности на лице Канариса сменилось довольной усмешкой. Лишь постепенно до них дошло, что способность их начальника к быстрому всестороннему анализу и на этот раз его не подвела и подсказала спасительный выход из опасной ситуации. Последовательность трех дат была важна, ибо позволяла Канарису утверждать, что еще в Праге он условился лично с Гейдрихом, что в дальнейшем делом Густава будут заниматься подчиненные ему ведомства. Это было бы невозможно, если бы побег Жиро произошел после пражской встречи Канариса и Гейдриха – тогда они увиделись в последний раз – или после смерти Гейдриха. Последовательность всех трех событий была именно такой, какая требовалась – Гейдрих был мертв, а мертвые не говорят. Успокоенный Канарис на следующий день вылетел в Берлин, где предполагал объясниться с Кейтелем, исходя из принятой легенды. На этом всякая связь абвера с делом Густава закончилась.

Случай с генералом Жиро показателен как для личности самого Канариса, так и для методов, которыми он пользовался. Характерным для него являлся нестандартный, свободный от бюрократизма подход к сложным и запутанным задачам. И еще. Все трудные и важные вопросы обычно решались устно, поэтому не существует вообще никаких письменных распоряжений Канариса и Кейтеля подчиненным сотрудникам и никаких стенограмм бесед или событий, за исключением, пожалуй, записей в дневнике шефа абвера, которые адресовались, однако, не современникам, а каким-то будущим поколениям. Как правило, лишь Канарис знал от начала и до конца запланированную многоходовую агентурную комбинацию.

Даже своим ближайшим помощникам он обыкновенно сообщал только самое необходимое, только какой-то кусочек общего замысла. И какой бы серьезной ни была очередная операция, и как бы серьезно Канарис к ней ни относился, она всегда оставалась для него лишь рискованной игрой, в которой ставкой была жизнь. Но быть может, именно эта высочайшая и последняя ставка, это хождение по краю пропасти по лезвию ножа, придавали ему силы и заставляли искать выход в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Как мы смогли убедиться на приведенном выше примере, Канарис обладал способностью молниеносно реагировать на неожиданное событие, анализируя и комбинируя различные возможные решения. Ведь Канарис вовсе не ожидал внезапного появления Лахоузена. Его рассказ о безнадежно запутанном деле Густава застал Канариса врасплох. Никто из присутствовавших, вероятно, не додумался бы свалить все на мертвого Гейдриха. А вот у Канариса сразу возникла спасительная идея. Она появилась будто сама собой, и его только удивило, что другие не сразу уловили ход его мыслей, когда он спросил о трех датах. Впрочем, кто же мог себе представить, что мертвому Гейдриху однажды придется выручать Канариса и помогать ему отвести беду. И выбор «спасителя» был поистине гениальным. Кого-нибудь «замочить» – это было прямо-таки во вкусе Гейдриха. Как известно, переговоры в Праге проходили совсем не просто, позиция Канариса, безусловно, нуждалась в усилении, а потому его слова о передаче дела Густава в руки Гейдриха не должны были вызвать подозрения у Кейтеля. При необходимости можно было бы добавить, что, мол, таким путем абвер избавился от очень неприятного задания, недостойного офицера германских вооруженных сил.