Чтение онлайн

Они прошли к той площадке двора, что выходила к оврагу, привязали к перилам веревку и по ней спустились вниз. По оврагу обогнули замок, очутились около того самого места, с которого Кентэн накануне начал свои похождения, и стали карабкаться вверх.

Окно уборной, как и вчера, было открыто. Они влезли через него и вышли в коридор. Доротея засветила карманный фонарик.

— Возьми с собой лесенку, что в углу.

— Доротея, это нелепо… Нельзя же лезть на рожон.

— Будет! Я отвечаю за все… Ты уверен, что комната Эстрейхера по коридору последняя налево?

— Уверен. Как ты и велела, я расспросил вчера вечером слуг.

— А порошок ты всыпал в чашку с кофе? — Да-

— Ну, тогда Эстрейхер спит мертвым сном, и мы можем идти без опаски.

Они дошли до двери, над которой был стеклянный просвет — открытая форточка.

— Графинин будуар здесь?

— Не сразу. Сначала проходная комната, а из нее вход в будуар.

— Подставляй лестницу.

Кентэн пролез по лестнице в форточку. Минуты через три он вылез обратно.

— Нашел коробочку? спросила Доротея.

— Да, на столе. Я вынул серьги, а коробочку перевязал точь-в-точь как было.

Они двинулись дальше.

Около крайней налево двери Доротея и Кентэн остановились. Тут наверху была такая же форточка. Кентэн опять влез по лестнице, отпер задвижку и впустил Доротею. Следующая дверь вела в спальню Эстрейхера. Доротея посмотрела сквозь замочную щелочку.

— Спит.

Она вынула из кармана Кентэна пузырек и большой носовой платок. В пузырьке был хлороформ, которым она смочила платок.

Эстрейхер одетый лежал поперек кровати и спал так крепко, что Доротея решилась зажечь электричество. Потом подошла к нему и осторожным движением положила на лицо платок с хлороформом.

Эстрейхер вздохнул, встрепенулся, заворочался, но хлороформ быстро сделал свое дело.

Заранее припасенными веревками Доротея и Кентэн связали спящего по рукам и ногам, привязали его к кровати, перекинули веревку к ножкам стола и шкафа, затянули в общий узел. А на всякий случай, если бы он, чего доброго, проснулся и пытался поднять крик, Доротея перевязала полотенцем нижнюю часть его лица, закрыв рот.

На следующее утро, когда граф и графиня Шаньи вместе с Раулем Давернуа пили кофе, кастелян замка доложил, что директриса цирка на рассвете потребовала, чтобы ей открыли ворота, и уехала. Она просила передать графу письмо.

Граф распечатал конверт и стал читать.

«Уважаемый кузен! Я сдержала клятву. Передаю в ваши руки того, кто производил раскопки в замке, украл прошлой ночью серьги и пять лет тому назад отравил моего отца, похитив медаль. Пусть с ним расправится суд.

Доротея, княжна д’Аргонь».

Граф, графиня и их кузен оцепенело смотрели друг на друга. Что она хочет этим сказать?

— Какая жалость, что Эстрейхер еще не встал, — заметил граф, — может быть, он бы сумел что-нибудь тут понять.

Графиня взяла с камина в будуаре коробочку, врученную ей вчера на хранение. Открыла. Там действительно не оказалось ничего, кроме того, о чем говорила Доротея: простые камни и раковины.

В это время кастелян явился с новым докладом.

— В чем дело, Доминик?

— В замке неблагополучно, господин граф. Ночью хозяйничал кто-то чужой.

— Каким образом? Как они могли забраться?

— Двери были заперты, граф. И тем не менее в коридоре около комнат господина Эстрейхера стоит лестница.

— Что-нибудь украдено?

— Не знаю, граф. Я счел долгом прежде всего сообщить вам…

— Благодарю вас, Доминик.

— Пока ничего никому не говорите. Мы пойдем туда. Супруги Шаньи и Рауль пошли к комнатам Эстрейхера.

Дверь из его спальни в маленькую проходную комнатку-загородку была открыта. Сильно пахло хлороформом.

Эстрейхер лежал на кровати, связанный, с заткнутым ртом. Около него лежал шарф. Такой же, какой, по описанию Доротеи, был надет на человеке, рывшем яму внизу под замком.

На столе на видном месте — сапфировые серьги.

Но самым потрясающим было то, что вошедшие увидели на руке Эстрейхера, свесившейся с кровати и привязанной к ножке тяжелого кресла: рукава были засучены, повыше локтя, татуировкой были выжжены три слова: «In robore fortuna».

Клеймо убийцы Жана д’Аргонь.

Каждый день цирк Доротеи менял место. Ни в одном городе не задерживались на ночь.

Доротея была не похожа на себя. Ее веселость и игривость исчезли.

По утрам в первой же деревне, какая попадалась на пути, Доротея покупала газету, быстро пробегала ее и, не находя того, что ждала, раздраженно комкала. Кентэн поднимал отброшенную газету, расправлял смятые листы и тоже искал на всех страницах заголовка со знакомыми фамилиями. Ничего. Ни одного слова о преступлениях Эстрейхера. Никаких сообщений о его аресте.

Мрачное настроение Доротеи длилось целую неделю. Наконец на восьмой день ее лицо осветилось улыбкой. Она опять стала прежней — радостной, подвижной и ласковой. Кастор, Поллукс и Монфокон получили ни с того ни с сего долгожданную порцию поцелуев. Кентэн был обласкан очередным шлепком. В этот день состоялось представление цирка в городе Витре. Доротея была в ударе, прыгала, вертелась, танцевала, смеялась. Когда публика разошлась, она стала шалить и возиться с детьми. Неделя тоскливых дней была забыта.

Доротея взяла Кентэна с собой на прогулку. В узких и кривых переулках старого городка Витре она впервые рассказала ему о годах своего детства.

— Когда я совсем маленькой жила в имении, я уже тогда собирала всех деревенских ребят, и мы составляли отряд, который занимался борьбой с преступниками. Самым серьезным образом. Случится в деревне кража, украдут утку или овцу, еще и жандармам не успеют сообщить, а я уже расследую все дело. Обо мне и слава шла по округе, крестьяне соседних деревень приезжали советоваться со мной, тринадцатилетней девчонкой. «Настоящая колдунья», — говорили они. Но дело совсем не в колдовстве, Кентэн. Ты сам знаешь, что если я иногда прикидываюсь ясновидящей или гадаю на картах, то я рассказываю о том, что мне удалось случайно подметить на самом деле, от себя я ничего не выдумываю, все основываю на фактах. Самые сложные истории мне кажутся чрезвычайно простыми, и я только удивляюсь, как другие не замечают одной какой-нибудь детали, которая раскрывает все дело…