Чтение онлайн

— Нет, — усмехнулся Вукол.

— Эх! — крякнул Степан, — неужто наша пехота али конница хуже ихних?

— Нет! И пехота не хуже, а конницу нашу я видал — ну, что за молодцы!

— А в чем же причина?

— А причина в начальниках. Ну, а как ваши мужики к этой войне относятся?

Степан завозился на облучке.

— Нам некогда относиться! Нам земли надо, без земли пропадаем!.. Дедушка наш — уж на что богомольный и царя любит, а и тот кричит: «Скоро, что ли, это убойство кончится?» Темные мы, ничего не знаем! Живем в деревне, а не в городу, все носим на вороту: что не надо, и то повесим!.. Лучше бы они эту библиотеку и не открывали вовсе, вышло как будто посмеялись над нами, дураками, подразнили, а потом показали кулак! Стоит она теперь, сердечная, под замочком, заарестованная, вносим мы на нее кажний год двести рублей, деньги лежат, книги лежат, а читать не смей!

— Кто же закрыл библиотеку?

— Поп закрыл. Когда открывали, сделали его попечителем — пущай! Да втепоры приехал к попу благочинный. А мы было составили приговор — твой отец да Челяк, — помнишь, чай, Челяка? — Это дело на сходе провели, чтобы перестроить нам училищу, и на ремонт определили полторы тысячи рублей, а благочинный-то, узнавши об этом, подзудил попа. Вот поп приходит на сходку и говорит: не надо перестраивать, надо закрыть училищу, а на место ее открыть церковную! вам, говорит, мужички, церковная-то дешевле обойдется! Пошла тут муть по миру: некоторые мужики подумали, что и впрямь церковная-то будет дешевле! Галдели-галдели, призвали на сход учителей — двое их в земской-то училище, а еще женская училища есть, вот приедешь — увидишь. Спрашивают их: которая училища лучше? А земские учителя им ловко ответили: «Ежели, говорят, мы вам скажем, что наша лучше, вы, пожалуй, нам и не поверите — всякий кулик свое болото хвалит, — а вы вот что сделайте: послушайте батюшку и откройте церковную, тогда и узнаете — которая училища лучше!» Мужики думали-думали, да и ответили попу: «Не хотим дешевую училищу, хотим дорогую!»

Степан долго рассказывал о борьбе за библиотеку, как разобиделся поп: вспомнил, что он попечитель общественной библиотеки; как подвел каверзу — разрешено ли эти книги читать народу? Как настрочил донос губернатору и как вышло распоряжение запереть библиотеку.

— Ну, вы, любезные, стряпайте! — с горечью сказал Степан лошадям и, натянув вожжи, взмахнул кнутом.

Тарантас покатился быстрее.

Степь развертывалась все шире и шире. Изредка попадались бугры и безмолвные курганы: могилы ли монгольских богатырей, следы ли давно забытой борьбы понизовой вольницы с московской чиновничьей властью или закопанные клады эпохи разинского бунта?

— Всяко быват! — как бы в ответ отозвался ямщик. — В народе, слыхал я, поверья живут: будто и сейчас есть такие места, лежит на кургане медная доска, к каменной плите прикованная. Сам Разин богатеющий клад там зарыл, но никому тот клад не дается: заклятье положено! Без заклятья ничего не найдешь! Надо слово знать — и клад откроется сам собой!

— А знаешь, в этом есть какая-то действительно глубокая мысль! — заметил Вукол.

— Вот, — прервал его ямщик, указывая на покачнувшийся деревянный крест, стоявший у перекрестка трех дорог, с прибитой на нем заржавленной доской из белой жести, на которой виднелись следы полустертой временем надписи, — вот тут лет двадцать тому назад двоих купцов убили. Двух братьев! Оба они были страшенные силачи и не без оружия ехали, на добрых конях, так у них заранее потихоньку из осей чекушки вынули — телега-то вот тут как раз и упала. Стали они поднимать телегу, а на них и насели. Одного сразу уложили, а другой долго кулаками отбивался, все хотел к телеге пробиться — там у них револьвер был! Всего изрезали его ножами, изошел кровью, пал! Вот это самое место!

Вукол оглянулся на перекресток трех дорог и покачнувшийся крест на зеленом бугре.

— А что, часто тут разбои бывали?

— Теперь не слыхать, а вот отец мой рассказывал, когда он еще молодым парнем был, ездили они с дедом к башкирам в табуны — лошадей покупать: ох, и хороши были тогда степные кони у башкир! Вся эта степь башкирская была, и башкиры пощупывали проезжих купцов с деньгами или с товаром. Ночевать было негде, да на становище к ним попасть — так еще хуже: в плен брали и в Бухару в неволю продавали. Так вот — купили они пару хороших коней, привязали сзади, сто верст проехали и застигла их ночь. А дед наш и сейчас воз с сеном на спине подымет, да еще водку пьет! Целовальник как-то раз его пьяного в кабаке за руки взял и хотел выпроводить, запирать было пора. Так — целовальник после рассказывал — дед его самого за каждую руку двумя пальцами взял, как железными клещами: целовальник испугался. Семьдесят лет старику, а какая сила! Только эдакие и решались втепоры в башкирскую степь ездить. Деду не впервой было в степи ночевать: свернули с дороги в хлеба, середи хлебов выпрягли лошадей, стреножили, к телеге привязали, а в телеге сено прикрыли так, будто человек лежит. Сами во ржи сели с двустволкой, ждут… На рассвете показались двое верхом, в халатах: видать — башкиры. Один спешился, вынул два кинжала, подкрался к телеге и думает, что в ней лежит кто, с двух сторон проткнул сено-то! Потом — ах! и глядит по сторонам! А дед его как ахнет из двустволки, он и кувыркнулся. Другой подхватил его лошадь — ускакал!.. Вот какое бывало в степи!.. Из-за этого обычай у нас ведется исстари: встречаются люди на большой дороге — говорят: «Мир дорогой!» — и каждый правую невооруженную руку кверху подымает. Дикая наша степь!.. Ну, теперь времена переменились. Башкир сами купцы ограбили, да еще как: за грош вся степь отошла миллионщикам Аржанову, Шехобалову и другим купцам… да и наш народ, как аренда кончилась, захирел и избаловался: тоже со всячинкой бывает в степи. Осатанел народ, надо правду сказать! Жизнью своей недоволен!.. Жизнь такая, что хоть ложись да помирай — жить нечем! Забот полон рот, а толку мало!

Опять долго ехали молча. День клонился к вечеру. Дорога шла то лесом, то между хлебами, преждевременно желтеющими от томительной засухи.

Степан долго и заунывно тянул тоненькой фистулой однообразный мотив:

Мерное покачивание экипажа и звон бубенчиков словно дополняли грустную песню.

Тихие тени ложились над вечерней степью. Седоку долго сквозь дрему слышалась степная богатырская песня:

Вукол очнулся от ощущения свежего холода. Тихая ночь, слегка освещенная угасающей вечерней зарей и ясными звездами, стояла над степью. Вдали на самом горизонте виднелось пятнышко красного зарева, как далекий пожар.

Зарево быстро разгоралось, из-за края земли показался кончик яркокрасного полумесяца. Быстро выплывал он на бирюзовое небо и, пока Вукол дремал, взлетел над горизонтом и спокойно поплыл между приветливых звезд, освещая безмолвную степь, дикий бурьян, серебристый ковыль и силуэты далеких стогов.

Лежа в тарантасе, на спине, Вукол томительно долго, час за часом, смотрел на небо и лучистые звезды.

Вечерняя заря мало-помалу как бы расширялась, захватывая все большую часть горизонта, и незаметно сменилась утренней.

Бледный свет отгонял тьму от краев всего горизонта, и она уходила вглубь, в самый купол неба. Свет гнался за нею, и она все более и более бледнела. Звезды гасли одна за другой. Уже совсем рассвело, но еще несколько звездочек слабо мерцали в вышине.

Заря разгоралась. Заалела нежнопурпурная полоса. За ней сквозило золото первого солнечного луча.

— Вот и Займище! — раздался голос ямщика.

Вукол приподнялся и сел, протирая глаза. Они ехали шагом по знакомой ему с детства широкой улице, покрытой ковром зеленой ползучей травы. Навстречу им брело собиравшееся коровье стадо и шел пастух, щелкавший длинным кнутом.

— Вон, гляди, новая училища! — Степан показал кнутом на двухэтажное бревенчатое здание с железной крышей, выкрашенной в зеленую краску, стоявшее на пустыре около бугра, откуда начиналась «Детская барщина» былых времен.

— Наверху-то учатся, а внизу учитель живет! — добавил возница.

Он подхлестнул лошадей и с форсом, со звоном бубенчиков подкатил к высокому крыльцу.

Было часа четыре утра, но дверь оказалась уже отпертой, и Вукол, радостно выскочивший из брички, чуть не столкнулся с матерью.

Марья Матвеевна за пять лет жизни при любимом сыне-учителе заметно посвежела и как бы помолодела. Она несла из погреба съестное на деревянном кружочке и от неожиданности чуть не выронила из рук свою ношу.

— Что уж это, Вукоша, не написал, в какой день приедешь! Ждали тебя, сами не знаем — когда!.. Проголодался, чай?

Вукол, смеясь, обнял ее и, перенимая у нее из рук холодное мясо на кружочке, сказал:

— Еще бы! Всю ночь ехали! Нет ли хлеба, обязательно черного, с солью и горчицей?