Чтение онлайн

«Нет! – говорю. – Не буду».

«Да почему же? У него руки в крови по локоть. Такую мразь убить – святое дело, – похоже, этот Гройль и правда хотел меня уговорить. – Знаешь, как волков называют? Санитары леса… вот и давай… поработаем…»

«Не могу. Какой я волк? Я человек».

Клянусь, Сережка, я в ту минуту и вправду так думал. Сейчас все сложнее.

«Так ты, может, в Смотрители готовишься? – тут он даже рассмеялся, а я тогда и не понял, о чем это он. – Прости, не знал. Знал бы, оставил в покое. Впрочем… пожалуй, так я и сделаю».

Здесь, Серега, случилось то, что я и сейчас бы хотел забыть. Этот Гройль отвернулся от меня, примерился и прыгнул. И вцепился тому урке в горло. Ну… ты знаешь, как это бывает. Я даже испугаться не успел. Стоял, как вкопанный. И тот, в наколках, тоже стоял. Еще стоял. Только уже мертвый. И глаза… мертвые.

Тут мой дед умолк и посмотрел на меня. Потом отвел взгляд, и я подумал, что он жалеет, что начал этот разговор.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше меня выбросило в тот момент, когда все началось. Ну, или чуть позже. На пару секунд. Ровно в тот миг, когда очередь с вышки прилетела мне в бок. Сразу три пули, две по касательной, одна в яблочко. Случайно, совсем случайно.

Он привстал на своем стуле. Задрал рубашку, показал след от старого шва на поджаром животе.

– Матери пришлось написать, что аппендицит, – усмехнулся он. – С меня и подписку взяли о неразглашении. Да… Хорошо еще, лагерный лепила… ну, доктор… в той заварушке жив остался. Вовремя в сортире заперся. Так вот он мне пулю пинцетом достал, брюхо потом зашил без наркоза суровыми нитками… Я после этого еще месяц в том же лазарете валялся, до самой демобилизации.

– А тот… Федор? – спросил я.

– Сморковича с того дня никто не видел. Троих других нашли потом в лесу. В километре от лагеря. Далеко не ушли.

– Всех троих сразу?

– Ух, Серый. Тебе в полиции надо работать. Верно говоришь, всех сразу. И всех с перегрызенными шеями.

– Бр-р-р, – ужаснулся я.

– Скандал был жуткий. Начальство из Новосибирска приехало. Ну а как же, беспорядки в колонии, коллективный побег, страшное дело, небывалое! Все обстоятельства засекретили. Тех троих – и урку заодно – списали в расход: якобы, погибли от диких животных при попытке к бегству. Заодно и пятого к ним добавили, для кучи. Того самого Сморковича. Понимаешь теперь?

Я кивнул.

– Он мне потом письмо прислал. Ну, Федор. Точнее, открытку: «С днем рожденья!» Откуда-то уже с белорусской границы. Там перебежал на четырех лапах через полосу – и с концами. Потом всплыл почему-то в Берлине, с новыми документами. Флориан Старкевич, доктор всех наук. Каков?

– Меня Феликс тоже с днем рожденья поздравил, – вспомнил я.

– Феликс… да, Феликс Ковальчук… он ведь из хорошей гимназии ушел к нему в лагерь. В этот его «Эдельвейс», будь он неладен. И сестру с собой сманил. Теперь их родные папа с мамой не узнают…

Признаюсь, тут я подумал о чем-то другом, а вовсе не о том, узнает ли Майю ее папа. Я вспомнил, как впервые встретил ее там, в лагере. В тонком платье на голое тело, с лентой в волосах. Вспомнил, как она в самый первый раз назвала меня по имени – Сергей Волков, – и как мне было жарко – и от костра, и от запаха травы, и от той волшебной ночи.

– Что-то ты не о том размечтался, – проворчал дед. По-моему, он с легкостью читал мои мысли.

– Ты обещал еще про отца рассказать, – сказал я.

Герман кивнул. Вновь придвинул к себе планшет. Теперь он нашел в нем не просто фотографию, а видео, которого я ни разу в жизни не видел.

Наверно, это была оцифровка со старой видеокассеты, потому что изображение было блеклым, с какими-то полосами, а звука и вовсе не было слышно.

На экранчике я видел наш двор, и розовые кусты, и даже старая «Нива», которую я почти не помнил. Не помнил я и молодого человека с девушкой в длинном платье, с букетом роз. Они оба стояли посреди двора, держась за руки. Наверно, они заранее поставили камеру на запись. Потому что смеялись и толкали друг друга, как будто знали, что их никто не видит.

– Примерно за два года до твоего рождения, – пояснил Герман. – Здесь им по семнадцать.

Я смотрел на них и все еще не понимал. Хотя все было понятно. Я же видел, как мы похожи с этим длинноволосым парнем в ярких кроссовках из 1990-х и в льняной рубашке. А девушка… ведь это была моя мама. И с ней мы тоже были похожи: она улыбалась так же, как я. И ее я тоже совсем не помнил. Только немножко голос. Глупые детские песенки. Да и то я не был уверен – может быть, я просто слышал их из CD-плейера в машине?

Тем временем Герман включил еще одно видео.

На экранчике я видел наш прицеп, который до сих пор скучал во дворе, и своего отца, который был уже чуть постарше. Он подавал моей маме руку, чтобы ей легче было спускаться по ступенькам – потому что на руках у нее сидел совсем крошечный я, завернутый в белое одеялко.

На плечо молодому человеку беззвучно опустился черный ворон – вот его-то невозможно было не узнать. Он разинул клюв и явно что-то произнес, потому что парень и девушка рассмеялись.

– Смотри, наш Карл такой же, как сейчас, – сказал я, незаметно вытирая нос. – И что, они тоже дружили? Ну… с моим отцом?

– Дружили – это не то слово, Сережка, – серьезно ответил Герман. – Они были просто неразлучны. Должен сказать, что и за тобой старина Карл присматривал… иной раз приносил что-то вкусненькое… ну, то, что он сам находил вкусным. Бывало, притащит в клюве колбасу, сунет тебе в рот, да и гаркнет: «Жрать!». Ты и грызешь с удовольствием… мама с папой были в ужасе…

– А у тебя еще видео есть? – перебил я.

Дед задумался. Провел пальцем по экрану.

– Есть… самое последнее, из леса, – сказал он. – Я долго его пересматривал. Но так ничего и не понял.

Я взял планшет в руки. Этот новый фильм был слишком темным, и действие происходило как будто в ограниченном пространстве. Приглядевшись, я узнал внутренность нашего вагончика. Вот и я сам, лет трех от роду, сидел на своей постели, на нижней полке, со специальной сеткой, чтоб ночью не свалиться на пол; сетка была крепко натянута, а в руках у меня был игрушечный щенок-хаски.