Чтение онлайн

Не сажусь. Иначе окажусь с той стороны от князя, в которую выставлена его ступня в белоснежном носке. В Индокитае вытягивать ноги в чью-то сторону или, тем более, выставлять пятки - уничижать, почти что плевать в человека. Я и разговор не начинаю из-за этого. Стою и молчу.

Солнце высоко, но холодно почти как ночью. Шинельку, выданную Тонгом, внакидку носить неприлично, я её оставил в бараке для приезжих, на мне хлопчатобумажная рубашка, поношенный галстук, полотняный мятый костюм кремовые пиджак и брюки на пару размеров больше, чем надо. Что нашлось в запасниках протокольного отдела управления, как оно здесь называется, дружбы между народами. Про ботинки и говорить не хочется. Те самые, в которых отшагал два десятка с лишним километров местным лесом.

Одежка не греет. А на князя слуга в кителе с золочеными пуговицами и черных штанах набрасывают военного покроя полупальто... И в этот момент мне подсовывают сзади стул, подбив его краем коленные суставы. Практически я шлепаюсь на жесткое сиденье.

– Я повешу вас, господин Шемякин, - по-английски говорит князь таким тоном, словно приглашает выпить с ним чаю.
– Старый Тонг спятил... Только поэтому вы оказались в моей столице. Всем известно, что вы работали в сыскной конторе у Випола, вы - наемник, практикующий юрист...

– Практикующий адвокат, ваше сиятельство, - сказал я.
– Но это не важно.

Сун Кха закуривают "чаруту". На безымянном пальце левой руки он носит серебряное кольцо с кровяником, обрамленным монограммой военной или полицейской академии. Формально Сун Кха - гоминьдановский генерал, покинувший Китай после коммунистической революции. Поскольку прошло более полувека с тех времен, кто докажет обратное? Скорее всего, вышел в эти горные края в середине пятидесятых в чине младшего лейтенанта, а то и сержанта.

Раскурив сигару, он с ленцой интересуется:

– Что значит, неважно? Вам не дорога жизнь?

– Не важно, в какой должности меня повесят, ваше сиятельство. Жизнь свою я не очень люблю, но надежду на её улучшение - да. Однако, я ломал ноги на колдобинах и продирался по чащобам не для устройства собственной казни. Думаю, эту заботу лучше отложить. Есть другая, поважнее. Я привез привет от человека, у которого околел удав. Смерть удава - вот моя забота.

Когда он смеется, над мелкими ровными зубами обнажаются розоватые десны.

– Только привет?

– У меня, князь, кроме репутации, ничего нет, - сказал я грубо.
– Вы, что же, хотите, чтобы я тянул с собой верительные побрякушки через несколько границ в Азии, потом в Европе, потом снова в Азии? Да и отсюда на север ваши люди ходят в Сибирь через Афганистан и Таджикистан с шанскими паспортами, что ли? Покажите мне один, я потом расскажу о нем в консульском управлении какого-нибудь министерства... э-э-э... дружбы народов какого-нибудь государства.

– Ну, хорошо... Докажите, что вы от человека с удавом.

– Я знаю, откуда удав.

– Откуда же?

– Эти сведения принадлежат не мне, князь. Думаю, достаточно и того, что я перед вами. Разве это не ответ на вопрос? Больше мне добавить нечего. Я уже сказал про свою репутацию.

– Ну, что ж... Проявим к ней уважение. Вас расстреляют.

– И вы потеряете друга и партнера.

Он опять обнажает розоватые десны над мелкими зубами. Но это скорее оскал, чем смех.

– Не подпрыгивайте, Бэзил Шемякин. Вам не допрыгнуть... Вы мне не ровня! Не наглейте! Или добиваетесь все-таки повешения?
– говорит он.

Я закидываю ногу на ногу. Пыльная потрескавшаяся бутса раскачивается перед князем.

– Ваше сиятельство, я говорил не о себе. О владельце удава... Рептилию извел человек, который почти захватил власть в организации. Его и его сторонников раздражает необходимость оперировать с низкосортными марками или суррогатами. Они хотят "китайский белый"... Они хотят, чтобы вы давали его, или уйдут к другим поставщикам.

Вру напропалую, а радость переполняет меня вопреки перспективе повешения или расстрела. Сун Кха говорил об удаве, говорил без видимого удивления. Значит, подарок действительно от него. Значит, я связал концы с концами для Ибраева!

– Ну, хорошо... Когда и где вы имели последний контакт с владельцем удава?

– Исключительно для вашего сведения, ваше сиятельство, - сказал я. Разговор с клиентом состоялся в государственной тюрьме города Астаны тридцать первого января, в понедельник. Клиент... э-э-э... временно находился там.

Ложь полагается дозировать правдой, как терпкое вино минералкой, лучше проходит. А где же ещё я последний раз беседовал с Иваном Ивановичем Олигарховым? На скаку по прогулочному двору ибраевского сизо.

Князь отбрасывает окурок "чаруты" и щелкает пальцами.

Два бойца с "калашниковыми" за плечами ставят между нами столик со скатертью в красную клетку. Девица в белой кофточке, под которой просвечивает бамбуковый бюстгальтер, и длинной черной юбке, встав на колени, расставляет на нем алюминиевые тарелочки с закусками. Третий боец сует мне в руки запечатанный глиной горшок. Это - самогон, который тянут через бамбучину и, желательно, из вежливости сразу до дна. В Легионе напиток назывался "шум-шум". После первого глотка пылающую гортань будто затыкает пропитанной сивухой тряпкой. Совершенно не дышится.

Я и не дышал.

Князь пил светлое "Шаосиньское".

– Как дела в России?
– спрашивает он.

– Я теперь из Казахстана, ваше сиятельство. Новая большая страна у границы с Китаем...

Он вскакивает, нащупывает разутой ногой обувку, втискивает в неё стопу и начинает бегать вокруг стола, заложив руки за спину. Совсем как Ефим Шлайн, когда допрашивает. Такой же опасный псих... В походке в раскорячку угадывается что-то старческое, слабеющее. Полупальто сползает с плеч, его подхватывает боец с автоматом и уносит. Оказавшись за моей спиной, князь почти кричит над моей головой:

– Опиум! Опиум! Все говорят со мной только об этом опиуме... Дайте нам деньги, дайте нам капиталовложения, и мы будем зарабатывать на жизнь какой хотите работой. Без денег нам ничего другого не остается, как растить опиумный мак. Если мои подданные, годовой доход на семью у которых двести долларов, ради того, чтобы не умереть с голоду, растят опиум, вправе ли я им мешать?

"Шаосиньское" светлое князю носят в бутылках, утопленных в алюминиевую кастрюлю с горячей водой. Для возбуждения ему хватило и трех по пинте. Мне ставят второй кувшинчик. Что ж, надо напиваться, если велят. Из вежливости, чтобы что-то сказать, спрашиваю: