Каникулы вне закона
Шрифт:
Капитан удочерил Ляззат, когда ей исполнилось десять. Усман был человеком недюжинного ума, больших дарований и, внешне не особенно привлекательный, отличался решительностью. Так она сказала. В пределах его материальных возможностей отказа Ляззат не было ни в чем. Приемный отец стал героем и богом. Женитьба на вдове погибшего в аварии товарища и усыновление его пятерых детей подняли пьедестал выше. Когда Усман говорил: «Тебе удалось это, ты молодец, Ляззат», — она горы готова была свернуть. Все герои в кино были похожи на приемного отца. Не отец на них.
Ляззат считалась полукровкой и попадала в школе в неприятные ситуации. Казашку или русскую тронуть не решились бы. Кроме того, знали, что в семье она — не родная. Толкнуть, ущипнуть, сказать непристойность красивой девушке без «традиционных» прикрытий почиталось легкодоступным удальством. Ляззат спрашивала себя: «А как поступил бы Усман?» Просить помощи бы не стал. И нашла ответ… Добилась зачисления на курсы дзюдо, сославшись на приемного отца, поскольку допуск к этому виду спорта дозировался… И однажды отшвырнула липучего молодца на несколько метров. Эта минута оказалась прекраснейшей в жизни.
Разумеется, она поведала о победе Усману. Он рассмеялся и сказал: «Наверное, теперь перейдешь к боксу, штанге и реслингу? Двинуть правой снизу в челюсть парню, который пригласил тебя на танец… Или проломить ограду прохожим, заглядевшимся на тебя… Неплохая идея!»
— В словах мне послышалось столько иронии, — сказала Ляззат. — Отец выглядел таким самоуверенным, сильным, недосягаемым судьей, в своей форме, небрежно и ловко пригнанной… Коренастый, широкоплечий, даже его пивное чрево казалось к месту… Мне вдруг ужасно захотелось сравняться с ним силой, тоже быть самоуверенной, невозмутимой, бесстрашной, ироничной… Он не видел во мне личность. Он хотел заботиться обо мне, но никому не позволял заботиться о себе и не пожелает, чтобы о нем заботились в будущем… Это его бы унизило, конечно! А мои победы, это чужие победы… Неинтересно и смешно!
— И тогда? — осторожно подтолкнул я Ляззат.
— И тогда… и тогда… Я стала орать на него. Первый раз в жизни… В семье вообще не повышали голоса, а орать… Непристойность, конечно. Наверное, во мне другая есть кровь, дурная, не здешняя… Я — бешеная иногда. Я сказала Усману, что мечтала, как он будет сам заниматься со мной боевыми искусствами, как много покажет и многому научит! А вместо этого я, его дочь, унижалась, чтобы зачислили на курсы, где тренеры ему в подметки не годились, да ещё приставали! Я много чего наорала… Что он занят только карьерой, что думает лишь о себе, что семья для него — место, куда приносить зарплату, а на остальное наплевать, что я для него ничего не значу и он меня в упор не видит. Что даже его женитьба и все заботы о младших — от самомнения…
— Ты жалеешь об этом? — спросил я.
— Да, теперь поняла, что так… Когда его нет… когда его убили… После моей истерики он ходил сам не свой. Словно виноватый перед нами всеми. Словно он нас всех обидел. Он сильный и могущественный, он, кого боятся бандиты, нас, своих обидел… Вот так вот, спустя восемь лет только начинаешь жалеть о том, что сотворила… Я беспощадно мучила его, даже на юрфак ушла с общежитием назло, чтобы не жить дома, а он так ничего и не сказал, думал — это ему по заслугам, слишком совестливый…
— Но ведь не скрытный?
Ляззат посмотрела на меня в упор.
— Нет, в делах нет, не скрытный. И много помогал, когда после университета я распределилась в органы… В особенности он помогал после своего увольнения, когда ему приклеили «голубое»… Он мучился из-за того, что не может кормить семью и деньги приношу домой я, что его так опозорили… Он разволновался всерьез, когда получил сигнал о твоем появлении. Я-то видела… Для него было бы катастрофой лишиться всякой связи с органами… А Москва и Астана гоняли его, словно последний шар в бильярдной игре между собой с дешевой ставкой.
— И пришла выяснить, кто кинул шар через борт, чтобы кончить игру никак? И не я ли тот кий, которым, поддев, вышвырнули его со стола? Не я ли причина смерти?
— Вначале я думала так… От злости. Недолго.
— А теперь что думаешь?
— Кроме ограбления возле «Детского мира», на тебя повесят и убийство Усмана.
— И взрыв в ресторане тогда уж?
— Могут, — сказала она уверенно. — Ты, наверное, и не предполагаешь, в какое дерьмо влетают здесь иностранцы…
— Давай разберемся, — сказал я.
— Допьем бутылку, проспимся, а потом разберемся. Я смертельно хочу спать. У меня вторые сутки в суете… Да ещё выпили. Не знала, какая это тяжесть такая выпивка. Не возражаешь, если лягу в постель? Двойная, места хватит. Хорошо? — спросила она. Понюхала рукав пижамы и буркнула: — Каким порошком тебе стирают за границей?
Я бы сам поспал. Может, обыскать её сумку и шубку?
По дороге в ванную я прощупал лисий мех. В кожаном кармане, врезанном за шелковой подкладкой, подумать только — с маркой «Нина Риччи», и подвешенном на кнопках у правой подмышки, гнездился ПСМ или в расшифровке «пистолет самозарядный малогабаритный». Ловчее, значит, для Ляззат выхватывать левой? Игрушка калибра 5,45 на восемь патронов, с начальной скоростью пули, если я точно помнил, 280 метров в секунду и весом четыреста шестьдесят граммов. Задумывался как табельное оружие, если я опять же точно помнил, для офицеров НКВД, из тех, кто не расстреливал. Из ПСМ пришлось бы напрягаться. Производительней прибить пресс-папье или зарезать канцелярскими ножницами…
Пушечка не была даже на предохранительном взводе. Доставай и за работу? С этим она шла?
По этой причине я залез и в замшевую сумочку, хотя поначалу не собирался. Она пользовалась духами «Ля нюи» фирмы «Пако Рабанн». Откуда такие роскоши у низкооплачиваемых сотрудников криминальной полиции? Да ещё шубка… Удостоверения или другого служебного документа не обнаружил. Самозванка?
— Ладно, охладись, — приказал я себе. — Еще не рассвело. Отдыхай.
Отдохнуть я решил на балконе. В номере застоялась духота. Дочь Усмана, заснув, разметалась, одеяло с застиранным пододеяльником съехало. Моей пижамы, под которой на ней ничего не было, хватило бы на таких двоих. Так что опять было на что посмотреть.
Я накрыл девушку и вышел на морозный воздух, оставив балконную дверь приоткрытой. Неизвестно по какой причине внизу, на бульваре, в ветвях корявых ясеней зажгли лампочки расцвечивания. Зеленые, сиреневые, фиолетовые, багровые проблесковые гирлянды раскачивались и, мне показалось, пискляво наигрывали какие-то мелодии. Ветерок растрепывал беловатые хвосты выхлопов, тянувшиеся от двух «Жигулей» под деревьями у кромки тротуара. Кто-то грелся холодной ночью, включив двигатели.
Пришлось притормозить полупьяную паранойю: ну, зачем меня пасти двум машинам? Не по Сеньке шапка…
Но все-таки я принялся за «домашнюю работу», которую лучше было бы сделать немедленно. И начал с чужой. Тех, кто, возможно, и согревался запущенными двигателями все-таки из-за меня.
Всякий охотник за другими охотниками, прежде всего, выясняет особенности дичи, а именно: как объект реагирует на такие-то и такие-то обстоятельства, подстроенные или возникшие, и психологически, и технически. Другими словами: что у него за повадка и насколько кишка тонка? Наивно верить, что Бог создает людей равными или, тем более, одинаковыми. Всякая тварь Божья уникальна, а шпионы, назовем уж их так, уникальнейшие. В их популяции подвидов, видов и отрядов нет. Они индивидуальны и экзотичны. Внутренне. Внешне они затерты и типичны. Их подлинные отпечатки пальцев — с другой стороны кожных покровов.