Чтение онлайн

Далее Кант пытается от своей философии прекрасного перейти к ценности нашего отношению к миру, освобожденного от ограниченности возможности нашего познания, которая, как он сам доказал в первой «Критике», является необходимым условием «самосознания». В эстетических суждениях мы вступаем в отношения со сверхчувственной (то есть трансцендентальной) реальностью, недоступной нашему мышлению. Мы узнаем свою собственную ограниченность, величие мира и неподвластный выражению добрый порядок, который позволяет нам мыслить и действовать соответственно. Кант соглашается с бёрковским разграничением прекрасного и возвышенного. Иногда, ощущая гармонию наших собственных свойств и природы, мы поражаемся целесообразности и интеллигибельности всего, что окружает нам. Это и есть чувство прекрасного. В другое время, склоняясь перед бесконечным величием мира, мы оставляем даже попытки познать его и управлять им. Это чувство возвышенного. Сталкиваясь с возвышенным, душа «побуждается оставить чувственность» (т. 5, с. 84).

Замечания Канта о возвышенном полны неясностей, однако они лишь усиливают впечатление, что его эстетика есть своего рода «преддверие» теологии. Возвышенное он определяет как «то, одна возможность мыслить которое доказывает способность души, превосходящую любой масштаб чувств» (т. 5, С. 89). Суждение о возвышенном приводит в действие наше нравственное чувство. Оно же указывает на еще одно доказательство «всеобщности» вкуса: требуя общего согласия, мы требуем, чтобы все разделили наше нравственное чувство (т. 5, с. 104). Вынося суждение о возвышенном, мы призываем ко всеобщему признанию имманентности сверхчувственного мира; Человек, не способный Ни почувствовать величия природы, ни испытывать благоговение перед ней, лишен очень важного для каждого разумного существа осознания ограниченности своих возможностей. Он не умеет смотреть на себя с трансцендентальной точки зрения, точки, из которой возникает нравственность.

Из ощущения возвышенного Кант выводит свою веру в Высшее Существо. Вторая часть «Критики способности суждения» посвящена «телеологии»: познанию целей вещей. Здесь Кант в манере, вызвавшей неудовольствие многих комментаторов, высказывает высшую степень симпатии к теологии. Наши чувства прекрасного и возвышенного с неизбежностью складываются в понимание природы как творения. В прекрасном нам открывается целесообразность природы; в возвышенном мы видим указание на ее трансцендентальное происхождение. Но мы чувствуем и еще кое-что. Доказательство бытия Бога на основе творения далеко от теоретических аргументов, оно ближе к нравственным указаниям, порождаемым нашими чувствами к природе и реализуемым в наших разумных действиях (в том смысле, что в них проявляется истинная цель творения). Впрочем, эти указания касаются идеального, а не реального мира. Таким образом, мы доказываем промысел Божий всеми нашими нравственными поступками, не имея в то же время возможности доказать, что этот промысел применим к миру, в котором мы живем. Конечная цель природы ясна нам не теоретически, а практически. Она заключается в благоговении перед практическим разумом, который «один сам себе законодатель». Пытаясь отнестись с тем же благоговением к тому, что мы чувствуем как возвышенное, мы, хотя и слабо, ощущаем приближение к трансцендентальному.

Вот так получается, что эстетическое суждение приводит нас к осознанию существования трансцендентного мира, а практический разум наполняет это осознание содержанием, подтверждая, что указание на такое видение вещей есть одновременно указание на Бога. Именно к этому подводит Кант и своим учением о прекрасном, и своим учением о возвышенном. В обоих случаях мы сталкивается с использованием воображения для реализации «сверхчувственного назначения» души, которое «заставляет мыслить саму природу в ее тотальности как изображение чего-то сверхчувственного, хотя объективно создать это изображение мы не можем» (т. 5, с. 107). Сверхчувственное это и есть трансцендентальное. Оно не может быть осмысленно с помощью понятий, а попытки осмыслить его при помощи «идей» приводят к самопротиворечию. Идеи — Бога, свободы, бессмертия — уже заложены в нашем сознании, теперь уже под руководством нравственных императивов трансформированные воображением в чувственные и эстетические формы. Мы не в состоянии освободиться от этих идей. Сделать это означало бы сказать, что весь мир состоит только из нашей точки зрения, то есть вообразить, что мы являемся богами. Нас останавливают практический разум и эстетический опыт. Они напоминают нам, что мир в его огромности и бесконечности не поддается нашему познанию. И это поражение разума само по себе достойно уважения. Именно это самоограничение, присущее разумному существу, осознание того, что мы в состоянии постигнуть только мир природы, позволяет ему чувствовать и действовать как член трансцендентального мира. Эстетический опыт и практический разум — вот две главные составляющие нравственности, а именно через нравственность мы ощущаем трансцендентность и имманентность Бога.

Критическая философия, исследуя структуру мышления, указывает, что ему подвластно, а что нет. Она выносит суждение обо всех философских учениях, а ее теоремы — не просто доказательства, а установление того, что доказуемо, а что нет. Другими словами, это метафилософия, философия, предметом рассмотрения которой является философия. Она проложила дорогу металогике и метаматематике, которые в построениях Тарского и Гёделя изменили наше представление о математических доказательствах и опровергли критиков кантовских представлений о математике как о синтетической априорной истине.

Это вовсе не означает, что учение Канта не принесло реальных результатов, не сумело поколебать современные ему господствующие представления. Напротив, в практической сфере, как это представлял Кант, критический метод неизменно устанавливал контакт с моральными суждениями и вместе в ними представлял выводы; которые вынуждены были принять даже те, кто специально имел намерение опровергнуть их. Нравственность — это ядро области действия практического разума, но не вся область, и в последние годы Кант обратился к политике, надеясь с помощью критического метода разрешить некоторые важнейшие вопросы законодательства и права.

Еще большее и все возрастающее значение для Канта и его современников имело видение человеческого общества, те впервые обрисованные Руссо его институты, когда в основу правопорядка положены те законы, которые свободный индивидуум устанавливает сам для себя. Такие взгляды на общество порождали все больший скептицизм в отношении реальных властей; индивидуальная совесть ставилась гораздо выше диктата церкви и государства. В то же время они подпитывали веру в прогресс как естественное направление развития человечества, освобожденного от привычного подчиненного положения. Кантовская философия нравственности, выводящая долг исключительно из внутренне устанавливаемых для себя человеком законов, давала великолепное философское обоснование этим взглядам на политику, составлявшим суть эпохи Просвещения. Поэтому Просвещение всегда ассоциируется с Кантом, ставшим одним из наиболее его ярких представителей. И действительно, именно Кант дал одно из наиболее любопытных определений просвещения, указав, что это «выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине», и добавив, что «несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого» (т. 8, с. 29).

Симпатии Канта к республиканским идеям были хорошо известны его современникам, хотя он открыто возражал против самой идеи революции, считая ее возвратом к доцивилизованному состоянию, причем возвратом, который невозможно разумно узаконить, потому что он отменяет царство разума. Разгул насилия в годы Французской революции укрепили его недоверие к насильственной смене власти, хотя и не поколебали ни его восхищение Руссо, ни приверженность к идеям Просвещения, которые разделяли большинство революционеров.

Работы, посвященные политике, написаны Кантом в последние десять лет отпущенной ему активной жизни. Наиболее важное среди них — «Метафизические начала учения о праве», первая часть большого труда «Метафизика нравов», опубликованного в 1797 г. (второе издание вышло в 1798 г.). Тексты обоих изданий содержат немало пропусков и темных мест, что заставило некоторых комментаторов предположить, что силы философа были уже на исходе и что основы политической философии так и не были до конца проработаны. Позднейшие исследователи творчества Канта склоняются к мнению, что секретарь, от которого в это время Кант уже полностью зависел, мог по оплошности включить в текст заметки к лекциям и иные посторонние материалы. Однако, как ни относись к композиции «Метафизики нравов», одно очевидно: она не содержит ни «Критики политического разума», ни каких-либо намеков на выведение идеи законного политического порядка из априорных принципов. И не менее очевидно, по крайней мере для меня, что она содержит зачатки критической политической философии и что эту ненаписанную четвертую «Критику» изучать не менее важно, чем три первые.

Кант был пророком универсализма Просвещения. Он верил в единую и общую для всех природу человека и в то, что именно с ней должны сверяться и законодательство, и частные решения властей. Если практический разум управляет всеми без исключения людьми, нет никаких причин делать исключение для власть имущих, поскольку они претендуют на власть только потому, что так сложились исторические обстоятельства. И в то же время люди не вправе пересматривать исторические установления, иначе они рискуют вернуться в первобытное состояние войны всех против всех. Значит, по представлениям Канта, универсальный гуманизм должен принять не конституционную, а скорее. регулятивную форму. Мы не должны стремиться установить единый набор законов для всего человечества; скорее, мы должны рассматривать каждый юридический акт, исходя из определенных априорных принципов, и соответствие им и будет свидетельством его законности.

Более того, поскольку источником власти в людских делах является разум, а разум для всех общий, то права и обязанности по соблюдению политического порядка также принадлежат всем. Таким образом, рабство, безусловно, подлежит отмене, разно как и социальные различия, единственной целью которых является дать одному человеку власть над другим или одному классу привилегии, попирающие права тех, кто ими не обладает. В своих политических трудах Кант отказывает классовым или расовым различиям в политическом значении и утверждает, что единственная надежда человечества — это гражданское общество.