Кантонисты
Шрифт:
— Подтянуться хорошенько, держаться бодрей, глядеть веселей, откликнуться громче! — приказывал Меренцов. — Завтра конец нашей дороге. Претенезий, помните, никаких не заявлять, не то дальше потащу, пороть заставлю, голодом морить буду вас, пархатых.
Вступая фронтом в город, где находилась кантонистская школа, мальчики, по приказанию Меренцова, распевали во все горло забавные еврейские песни... Этой издевкой поручик заканчивал свою гнусную роль, которую он играл всегда, когда сопровождал в Казань партии еврейских кантонистов.
Пугливые и безропотные еврейские мальчики молча страдали и погибали в дороге, пока они в течение долгих месяцев добирались до места назначения, за тысячи верст от местечек, где они родились и провели свои юные годы. Иногда же отчаяние заставляло их совершать поступки, которые можно было бы назвать бунтом, возмущением, хотя эти понятия не были им знакомы.
...Конец 1852 года. По бескрайним просторам Сибири бредет партия мальчиков, направляясь в Тобольскую кантонистскую школу. Среди них находится и 8-летний Шпигель. Правда, его поймали еще в 1851 году, но выкупили и спрятали. Затем поймали вторично, но деньги уже не помогли. Из местечек и городов их свыше двухсот собрали в Житомир, откуда, провожаемых всем городом, направили в Москву. В Москву, вспоминает Шпигель, партия прибыла зимою в трескучие морозы. 225 малышей поместили в холодных казармах с грязными нарами. Обед давали в чашах-полубочках, в каких дают корм скотине. Через 6-7 дней погнали дальше. На остановках русское население, которому за кормление кантонистов в дороге платили по 12 копеек в день с человека, не желало их кормить; не желало еще и потому, что это были нехристи. Дети встревожились. Они были изнурены, напуганы, русского языка не знали. Конвойные били их за каждую мелочь, отбирали вещи и те немногие деньги, которые были у мальчиков, и пропивали.
В одном селении при входе в отведенные квартиры, их встречали словами: «жиденята, нехристи». Дети в испуге выбежали обратно на улицу. Партионного офицера с ними не было: он остался в Москве у знакомых, а конвойные солдаты были заняты в кабаках. Ребята решили вернуться в Москву. Они знали, что там есть группа евреев из Славуты, которых прогнали сквозь строй за то, что они будто бы в своих молитвенниках напечатали что-то против православия.
Всей кучей прибыли мальчики обратно в Москву и в поисках славутских осужденных, очутились на какой-то площади. Детей обступили полицейские, в числе их был и еврей-солдат. С его помощью они рассказали все, что с ними творят, как их не пускают в квартиры и отказываются кормить. Обер-полицмейстер сообразил, что дело серьезное и доложил генерал-губернатору. Этот последний откомандировал фельдъегеря в Петербург к тогдашнему военному министру Сухозанету.
На следующий день утром детей собрали перед многочисленным начальством. Последствием этого дела было то, что партионного офицера и солдат конвойных отдали под суд и, очевидно, сурово наказали.
Из Москвы партию отправили в Нижний Новгород. Дорога продолжалась долго. Все страдали желудками, лихорадкой, но больше всего донимала чесотка. Это обстоятельство заставило водить их в баню и приказано было почаще стирать свое белье. Все же вшей развелось видимо-невидимо. После трех дней отдыха партию погнали в Тобольск, куда она прибыла в конце осени. Из 225 прибыло туда всего 110. Остальные поумирали от холода, болезней и негодной пищи.
При освидетельствовании, заканчивает свои воспоминания Шпигель, больше половины из нас страдало чесоткой, и их пришлось немедленно положить в лазарет. Остальные получили месяц отпуска на поправку.
Прошел месяц, и всех взяли в крепкие, жесткие руки. Самое худшее было лишь впереди...
— Запомнил я с детства, — рассказывает С. Бейлин (впоследствии раввин города Иркутска), — беседы Михеля дер лихтмахера (свечника) о кантонистах. Эти беседы показывают, как реагировали евреи на ловлю и сдачу своих малолетних детей.
«Герт, бридер (слушайте, братья), — восклицает, бывало, Михель дер лихтмахер под наплывом тяжелых воспоминаний. — Кто не видал, как однажды их, еврейских мальчиков, гнали партией человек в 400, не видал Божьего света!.. Вот они, маленькие, хилые, в длинных солдатских шинелях, болтающихся на аршин под ногами, в глубоких, до глаз нахлобученных шапках; дядьки их подгоняют тумаками и подзатыльниками...
Было это в пятницу перед зажиганием субботних свечей. Народ (дер ойлим) заливается горючими слезами, плачет навзрыд как на «хурбан бейс амикдаш» (разрушение Храма); кажется, и мертвый встал бы из гроба... Вот наш рабби (раввин) выходит за город, становится на стол и начинает утешать их и убеждать «остаться евреями», несмотря на предстоящие страдания. Стон стоном стоит. «Гвалт, — вдруг вырывается у рассказчика горестное восклицание, откуда взялось у евреев столько «ахзориес» (жестокосердия), чтобы отдавать своих малюток в солдаты на угон в далекую Россию. Недаром евреи — горестно это сказать — теперь так страдают! Да простит меня Господь, нельзя, конечно, так говорить, но это все-таки так:
Бог наказывает нас теперь за прежние наши грехи! Что вы думаете? «Миколайке» был очень умен. Он сказал евреям: «Вы прожужжали всем уши, что вы — народ сердобольный, «рахмоним бней рахмоним» (сострадательные, дети сострадательных). Хорошо же, я вам покажу, насколько вы добры и милосердны, вы сами отдадите мне малюток ваших»... и издал страшный указ; и что же вы думаете? Разве не было так, как он сказал?»
Глубокий вздох вырывается из груди рассказчика, вздыхают все слушатели, поникают головой, думают над его словами, которые воскресили в их памяти столько горьких воспоминаний.
Те немногие русские интеллигенты, которые были свидетелями ловли еврейских мальчиков или которым приходилось сталкиваться в пути с партиями, бредущими к месту назначения — в кантонистские школы, не могли оставаться равнодушными к виденному. Вот несколько таких воспоминаний.
Ф. Я. Лучинский в своих «Провинциальных нравах за последние полвека» рассказывает:
«Наиболее тяжело было отбывать рекрутскую повинность евреям... Вопли, плач и страдание бедных матерей-евреек, когда брали у них в рекруты малых детей, были ужасны. В городе Чигирине, когда я там находился на службе, был такой случай. В числе еврейских рекрутов привезен был мальчик лет 9 или 10, полненький, розовый, очень красивый. Когда мать узнала, что он принят, то опрометью побежала к реке и бросилась в прорубь».
Некий «Неизвестный» в своих воспоминаниях, озаглавленных «За много лет» пишет:
...Сыновья солдат-евреев тоже были обязаны поступать в кантонисты. В большинстве случаев у них детей отбирали насильно. Я помню и сейчас ужасные сцены, которых был очевидцем. Было это в 1852 году в Бессарабии, в местечке Бричаны Хотинского уезда. Местечко было населено почти исключительно одними евреями, в числе коих находилось много солдатских семейств. В один роковой день для бричанских еврейских жен-солдаток, туда прибыл с подводами полицейский чиновник и при помощи военной команды приступил к реквизиции еврейских мальчиков, подлежащих отдаче в кантонисты. Детей приходилось брать чуть ли не с боя. Все мирное местечко огласилось воплями, стонами и рыданиями. Схваченных еврейских мальчиков солдаты несли к подводам. Дети поднимали страшный рев, им вторили матери и вырывали их из солдатских рук. В общем получалась печальная картина, не поддающаяся описанию. Много лет прошло с тех пор, но виденные мною ужасные сцены этого дня не изгладились в моей памяти и поныне. Выйдя на улицу, я сразу наткнулся на двух солдат, силившихся отнять у еврейки мальчика, которого она держала прижав к груди обеими руками. Не понимая в чем дело, я думал, что тут произошла какая-нибудь ссора и обратился к солдатам с увещеваниями.
— Нешто мы от себя с нею тут возжаемся, — возразил один из реквизиторов. — Будь оно неладно! Это жиденята, их приказано в кантонисты забирать...
Еврейка, не выпуская из рук своего мальчика, присела на завалинке хаты и плакала в три ручья.
— Ну отдай, дура эдакая! Нешто поможется, — уговаривал ее солдат. — Все равно силой заберут...
Еврейка-солдатка, по-видимому, ничего не слышала. Погруженная в свое горе, она истерически плакала, а ей вторил сынишка. Дуэт получился самый печальный...
Наконец, солдаты подхватили еврейку под руки и потащили. Она не сопротивлялась, чувствуя, что мальчик при ней, что его еще не отняли у нее.
Далее, в центре Бричан, на базаре, где стояли подводы, заготовленные под своз навербованных еврейских кантонистов, собралась масса народа, почти все женское население местечка, и раздавались такие вопли и ламентации, точно здесь происходило избиение младенцев. Я поспешно удалился от этого места скорби и встретил группу солдат, не участвовавших в реквизиции. Они довольно апатично относились к происходившему, а один из них, заметив, что я растроен, сказал: