Чтение онлайн

Вернемся в метрополию. Продолжением актов о «крепостных прихода» был «закон о поселениях» изданный при Карле II, 1662, который действовал до 19 в. и фактически лишал рабочих свободы передвижения. Власти любого прихода, в котором человек пытался поселиться, могли отправить его обратно. Читаем у конфетно-пряничного Тревельяна, вообще не склонного выносить сор из английской избы: «Девять десятых населения Англии, фактически все, кто не принадлежал к небольшому классу землевладельцев — как бы ни было хорошо их поведение и какую бы, пусть даже самую высокооплачиваемую работу они не имели — подвергались опасности быть изгнанным из любого прихода, кроме того, где они родились, со всеми вытекающим последствиями— арестом и бесчестием.» [60]

Тот же автор добавляет, что « в Шотландии рабочие каменноугольной промышленности были сведены к положению «крепостных», прикрепленных к работам в копях». И система прикрепления шотландских углекопов действовала до начала 19 в. [61]

В общем, является труд принудительным или как бы свободным («как бы» потому что средства производства трудящимся всё равно не принадлежат) зависит не от прекраснодушных либеральных деклараций, а лишь от того, при каком варианте использования рабочей силы, издержки у капиталиста будут ниже. И совокупность английских законодательных актов на протяжении трех столетий сводилась к тому, что пролетаризированный труженик свободен лишь работать от зари до зари, его труд принадлежит капиталистическому классу, начиная с самого ближайшего капиталиста. Все попытки увильнуть от этой капиталистической «свободы» свирепо карались.

Те, кто следовал предписанному пути, имел рабочий день продолжительностью в 15 часов и голодную зарплату, которой не хватало на пропитание и кров над головой, так что обычным был детский труд — даже по признанию таких лакировщиков, как Тревельян.

Еще в мануфактурный период «маленьких детей, которых по возрасту еще нельзя было отдать в ученики, нередко заставляли работать дома с такого же раннего возраста, как и фабричных детей в более поздние времена». Даниэль Дефо (автор «Робинзона» и огромного числа морализаторских трудов) встречал детей « едва достигших четырех лет, которые могли содержать себя своим трудом». [62]

А детей «приходских крепостных» содержали в работных домах, которые были настоящими морильнями.

Перед тем как стать ремесленником, рабочим мануфактуры или фабрики ребенок должен был пройти через ученичество. И хозяева, в полной власти которых находились эти дети, часто обращали их в малолетних рабов, которые подвергались разного сорта насилиям и неограниченной эксплуатации. [63]

На рубеже 17 и 18 вв. пошла новая волна огораживаний, теперь в центральных графствах и на северо-востоке (до этого шли в Южной, Западной и Северной Англии).

Начиная с 1740-х «через парламент стали проходить частные законы, которые не принимали во внимание сопротивление огораживанию со стороны отдельных собственников …»

Таково оно, «правовое государство», которое либеральная интеллигенция усиленно ставит в пример. Даже отретушированная английская история Тревельяна показывает, что уважение к собственности отнюдь не является отличительным признаком даже вполне зрелого капитализма — собственность становится священной, лишь когда попадает в «священные руки» лиц, владеющих достаточным капиталом.

Законы об изъятии крестьянской собственности и передачи ее лендлордам «целыми пачками быстро проводились через каждый парламент Георга III (1760–1820) — собрание не прославившееся никаким другим радикальным законодательством. Но это был радикализм богатых, часто за счет бедноты». В сельскую местность посылались парламентские комиссары, решения которых имели силу закона. Комиссары производили передел в пользу богатых землевладельцев и такая революционно-капиталистическая деятельность приводила ко все большему «аккумулированию земли» в больших поместьях. [64]

Либералы любят попенять социалистам, что те хотят «отнять и поделить», однако классическая либеральная политика всегда проводилась под лозунгом «отнять и добавить тому, у кого и так много». Немногого стоит и любимая байка либералов, что при капитализме неизменно цветут маленькие фермерские хозяйства.

После рейдов парламентских комиссаров лендлорды уже не боялись «разорения», их рента, как и прибыли крупных капиталистических арендаторов быстро росли, а «сельскохозяйственный рабочий, лишенный даже его небольших прав на землю… очень часто был вынужден обречь себя на полную зависимость от хозяина и доходил даже до пауперизма.»

Это только в мрачном средневековье от бедняков можно было дождаться Робин Гуда или Уота Тайлера. Забыв меткую стрельбу из лука, крестьяне не могли отстоять в «гражданском обществе» даже самые минимальные социально-экономические права.

В «веке просвещения» буржуазные писатели (а других-то и не было) стали называть общины «сборищем ленивых и вороватых людей» Томасов Моров среди них уже не наблюдалось.

После 1740 года процесс огораживания (экспроприации) крестьянских земель шел с каждым десятилетием все быстрее и в конце столетия крестьяне в Англии были уже незначительной прослойкой.

Ко времени восшествия на престол Виктории этот процесс был почти завершен в отношении пахотных земель, огораживание общинных выпасов продолжалось и в течение первых 30 лет ее царствования…

Огораживания закончились вместе с полным исчезновением крестьянства. Великобритания стала первой страной в мире, уничтожившей крестьянство, как класс, причем насильственными методами. [66] Так что вопли разного рода британских «историков» типа Конквеста о бедных крестьянах, пострадавших в какой-нибудь стране от «тирана» — это всего лишь способ отвлечь внимание публики от собственных грязных исподников.

Тревельян доказывает, что огораживания были полезны для увеличения эффективности сельского хозяйства — в капиталистическом смысле этого слова, то есть прибыльности и продуктивности культур, идущих на рынок. Но связанное с огораживаниями сокращение посевных площадей в 16–17 вв. вело к быстрому росту цен на зерно, к вспышкам голода, стимулирующим распространение эпидемий (так в 1665 чума нанесла страшный урон Лондону, заполненному люмпенами), к массовому нищенству и репрессиям против нищих, к увеличению кровопролитности войн, к сокращению продолжительности жизни даже по сравнению с поздним средневековьем. [67] А в 18 и 19 в. — к многомиллионной эмиграции за океан, в Северную Америку и Австралию, где британцы получали земли при уничтожении или изгнании туземцев. Так аборигенное население Австралии было сокращено на 80 % с начала колонизации до начала 20 в., причем в бассейне Муррея — Дарлинга и в Тасмании его уничтожили полностью.

Как заметил М. Саркисянц, английская элита всегда вела двойную бухгалтерию. «Этические мерки прикладываются лишь к другим, неизбранным— для осуждения их. Отсюда вытекает традиция оценивать действия собственного правительства с прагматической точки зрения, а действия соперников — исходя из моральных категорий.» [68]

Но даже если разрушительные социальные последствия в метрополии до некоторой степени компенсировались возросшей хозяйственной эффективностью, то колонизованным народам приходилось нести одни издержки.