Чтение онлайн

Последним конкурентом Горбачёва в борьбе за пост Генерального секретаря ЦК КПСС был Виктор Гришин, многолетний руководитель столичной парторганизации. Гришина удалось скомпрометировать ещё Андропову, устроившему показательные судебные процессы над ведущими работниками столичной торговли, уличёнными в коррупции, от которых вроде бы шли ниточки к высшим руководителям Москвы. Горбачёв, придя к власти, сумел быстро отправить Гришина на пенсию, однако на всех ступенях столичной иерархической лестницы остались «люди Гришина», от которых Генсеку надо было избавиться. Для такой ломки системы руководства Москвы нужен был очень крутой и решительный человек, и лучше Ельцина на эту должность было трудно кого-либо подыскать. Ельцин был избран первым секретарём МГК КПСС и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

Ельцину очень хотелось стать верным помощником Горбачёву. Ему, в соответствии с его новым положением в партийной иерархии, полагалась государственная дача в Подмосковье. Горбачёв предложил ему свою, которую он недавно освободил, чтобы переехать в более комфортабельную. И Ельцин, как пишет Александр Коржаков, сразу же согласился, даже переехал, не дожидаясь евроремонта. Ельцин же утверждал, что они с женой осмотрели эту дачу и… отказались. И не потому, что она была недостаточно роскошной, а совсем наоборот. Дача показалась им слишком помпезной, похожей больше на дворец или на отель, чем на загородный дом для семьи. Впоследствии Ельцин красочно описал эту неподобающую роскошь, да к тому же не преминул отметить низкий уровень духовных и культурных запросов Генсека, на даче которого не нашлось места для книг. Возможно, это была уже другая дача.

Горбачёв был обескуражен отказом Ельцина, но, видимо, счёл это за выходку провинциала. Ничего, мол, поживёт в столице, пооботрётся, и избавится от своих комплексов. Пока Ельцин был нужен Горбачёву для выполнения важнейшей работы, и он не мог дать волю своему раздражению.

Некоторые трения с Горбачёвым у Ельцина начались уже в первые же дни работы в МГК.

Смутил Горбачёва, да и многих других в руководстве КПСС, стиль работы нового московского руководителя. Они привыкли работать в тиши кремлёвских и цековских кабинетов, а затем отправляться домой в бронированных лимузинах под неусыпной охраной, наблюдая жизнь столицы лишь из окна дома или машины. С удивлением и опасением они наблюдали за тем, как Ельцин ездит в метро, на трамвае или автобусе, внезапно заходит в магазины и, видя пустые прилавки, вторгается в подсобки, где был припрятан «дефицит», предназначенный для руководящих товарищей. Побывал он и на нескольких предприятиях, где убедился в том, что их руководители мало заботятся об условиях труда и быта своих рабочих. На всю страну пошли рассказы о том, как Ельцин пришёл записаться в районную поликлинику.

Впоследствии противники Ельцина убеждали народ в том, что тот лишь для показухи вёл себя так демократически. На самом деле он, как и все другие руководители, ездил в лимузине, но за одну остановку до объекта посещения выходил из машины и садился на трамвай. Возможно, что бывало и так, но ведь это только для Москвы было новостью такое демократическое поведение Ельцина, у себя в Свердловске он постоянно бывал на заводах и стройках.

Скоро Ельцину стало ясно, что вся система руководства Москвой построена на очковтирательстве и взяточничестве, что на деле Москвой правит мафия. Объективный анализ показал, что прославленная столица по многим экономическим и технологическим показателям и особенно по степени обеспечения населения благами цивилизации отстаёт от провинции.

Ельцин всегда был крут и скор на расправу. Привыкший к тому, что везде — в городе, в районе, на предприятии должен быть не просто руководитель, а хозяин, он стал предъявлять первым секретарям райкомов партии требование навести порядок в своём хозяйстве. Но что мог сделать первый секретарь райкома с мафией, если он вынужден был «сотрудничать» с ней, а то и был прямо ею поставлен на эту должность?

И началась пресловутая «кадровая революция» Ельцина, которую его противники окрестили «кадровой чехардой». Он снимал первого секретаря райкома, на место которого избирали, допустим, второго секретаря (ведь Ельцин никаких работников с собой из Свердловска не привёз), но дело не улучшалось (оно и не могло улучшиться), и вскоре нового руководителя района постигала судьба его предшественника. Тюрьмы Москвы, и прежде не пустовавшие (в чём я сам имел возможность убедиться), оказались переполненными теми, кто был уличён в коррупции.

В недрах партаппарата накапливалась ненависть к новому руководителю московской парторганизации, а в народе пошёл слух о давно не виданном партийном деятеле. Так уж получилось, что появление Ельцина в Москве совпало с падением популярности Горбачёва, пустые речи которого, похожие на патефонную пластинку, которую «заело», стали уже народу надоедать. Но, на мой взгляд, подлинная популярность Ельцина началась с его выступления перед московскими пропагандистами, на котором мне довелось присутствовать. Ведь до того о нём знали лишь партаппаратчики да хозяйственные руководители, а тут ему задавали вопросы более тысячи рядовых работников, которые назавтра же понесли сказанное им в свои трудовые коллективы (он специально просил нас об этом в конце встречи).

Зал Дома политического просвещения Москвы на Трубной площади был переполнен. Прозвенел звонок, и на трибуну вышел высокий статный человек лет пятидесяти с небольшим. Он сказал, что как человек в столице новый, доклада делать не будет, а предполагает познакомиться со своим активом пропагандистов, ответив на наши вопросы. Так что, — добавил он, — пишите записки, пока он говорит краткое вступительное слово — рассказ о некоторых своих впечатлениях от поездок по городу, посещений предприятий и магазинов.

Записки посыпались водопадом, их было несколько сотен. Впоследствии говорили, что многие из них были заготовлены его помощниками заранее, подобран и материал для ответов. Не знаю, может, что-то в этом роде и было, но большинство вопросов шло из зала, отвечал он и на мои два вопроса. Встреча продолжалась несколько часов и произвела на слушателей неизгладимое впечатление.

Ответы Ельцина подкупали своей искренностью. Мне приходилось ранее видеть нескольких членов Политбюро, не говоря уж о министрах. Это были небожители, лишь изредка нисходящие до простых смертных. Вспоминается одна встреча с председателем Совета Министров РСФСР Воротниковым. Несколько первых рядов в зале оставались пустыми, затем ряд занимали крепкие парни, готовые перехватить любого смельчака, который решился бы приблизиться к вождю. И речи вождей были трафаретными, напичканными лозунгами партии, произносились они казённо, как выполнение некоего долга. А тут перед нами предстал живой человек, которому, кажется, и мы, простые люди, были интересны.

О чём его спрашивали? Обо всём. Какой у него оклад, какая семья, когда можно ожидать жильё очередникам, которые ждут его уже много лет, когда улучшится снабжение Москвы продуктами питания, как его встретили товарищи по Политбюро… Почему-то больше других запомнился вопрос: в каком ателье Ельцин заказывает гардероб? Он ответил, что носит только отечественную одежду, которую покупает в магазине, а ботинки на нём купленные ещё в Свердловске (назвал и цену — очень умеренную), и очень ими доволен.

Из ответов Ельцина следовало, что в Москве неразрешимых проблем нет, было бы желание у руководителей улучшить жизнь населения. Так, отвечая на какой-то вопрос о неполадках в торговле, он сказал: неужели так трудно построить лёгкие торговые городки, куда подмосковные хозяйства могли бы привозить свою продукцию? Действительно, скоро появилось множество таких городков, но после отставки Ельцина они пустовали.

Уже на следующий день вся Москва говорила об этом выступлении Ельцина. У всех на устах была будто бы сказанная им фраза: «Пока мы живём так бедно и убого, я не могу есть осетрину и заедать её чёрной икрой, зная, что у соседки нет аспирина для ребёнка». И с того времени — что бы ни говорил и ни делал Ельцин, его воспринимали как своего. И что бы ни говорили о нём и ни делали во вред ему его противники, это тоже служило лишь росту его популярности, воспринималось как стремление завистников очернить нового народного героя.

Конечно, и выступая в роли народного трибуна и заступника, Ельцин не переставал быть политиком, и популизма ему было не занимать. Осетрину он, видимо, всё-таки ел, хотя у кого-то не было денег на аспирин. Во всяком случае, позднее, став президентом России, он, кажется, этим обстоятельством не мучился. Но, без сомнения, жизнь народа он знал лучше, чем кто-либо другой из руководителей партии и страны, а главное — тоньше чувствовал общественные настроения. И когда его обвиняли в том, что он ищет дешёвой популярности, ему легко было отбиваться, задав простой вопрос: «А кто мешает другим завоёвывать таким же образом народную любовь?». Других таких же, как известно, в высшем руководстве не нашлось.