Чтение онлайн

– А вы не огорчайтесь, Сашенька, - ответил лейтенант, тщательно срезая верхушку яйца.
– На всю войну все равно не напасешься. А что, эта последняя?

– Одна еще есть, я уж припрятала...

– Вот и спасибо, пусть постоит до случая... Идите, Сашенька, больше ничего не надо.

И опять Юрий невольно взглянул на нее. На этот раз она метнула в него быстрый тот взгляд, и все в нем затомилось. Что за черт, где она настоящая? Сейчас - опять горняшка, а тогда?.. На мгновение вокруг губ снова легло жаркое кольцо и тут же исчезло. Крахмально-снежная фигурка легко и бесшумно скрылась в дверях, плотно прикрыв их за собой. Какое-то наваждение...

Он встряхнул головой, беря себя в руки.

– Так все-таки, - снова начал он, - ты в письме намекал на что-то серьезное, я из-за этого и приехал. Что это у тебя за прожект? Ты можешь сказать?

– А почему бы нет, я тебя для того и высвистывал, - охотно согласился Николай, вскрывая другое яйцо.
– Как-никак нас с тобой, Ливитиных, на земле всего двое, думал, не успеем попрощаться. Дело, видишь ли, весьма простое и не очень новое, пороха я тут никакого не выдумал, но перед братом все же погордиться можно...

И, продолжая со вкусом завтракать, он лаконично, но обстоятельно и вполне ясно изложил свой план заграждения выхода из Кильской бухты.

Перестав есть, Юрий остановившимися глазами смотрел на брата. Все, о чем тот говорил сухо, коротко, военно, - в его воображении вставало поразительной, дух захватывающей картиной.

...Первые часы войны. Немецкая эскадра выходит из Киля в Балтийское море для немедленного внезапного удара. Идут линейные корабли, крейсера, миноносцы, может быть, даже и линейные крейсера флота открытого моря, все эти, так хорошо знакомые по Джейну и Ташенбуху*, по военно-морским играм в корпусе "Мольтке", "Дейчланд", "Кайзер Вильгельм дер гроссе", "Лютцов", "Кёльн", "Страсбург" - все брошено на ост, в Финский залив, на Кронштадт, на Петербург, первый, пугающий, терроризирующий удар, морской Седан... Немецкая чванная мощь - эскадра идет, как на парад, с музыкой, черт бы их драл! Они же знают, что русский флот не успел еще отмобилизоваться, что это будет не бой, а игра дюжины котов с одной мышью.

______________

* Справочники военных флотов - английский "jane" и германский "Taschenbuch des Kriegsfloten".

Идут в ночи немецкие корабли, идут без охраны, без тральщиков - ведь они у себя, в своей собственной Кильской бухте, а война едва началась, чего же опасаться?.. И вдруг - взрыв! Кренится "Мольтке"... Ну ладно, пусть не "Мольтке", пусть какой-нибудь крейсеришко вроде "Аугсбурга", пусть даже паршивый номерной миноносец!.. Но он взрывается в своих водах, на своем фарватере, ведущем к верной, легкой, по-немецки рассчитанной победе!.. Еще взрыв... Еще... Русские подлодки? Мины? Когда успели?.. Эскадра поворачивает в Киль, тральщики заводят тралы, первый, самый страшный выход в море сорван...

Он с обожанием смотрел на брата, глаза его горели, его почти трясло. Такой удар в первые часы войны - и сделает его он, Николай?..

– Ну, знаешь, Кольча, - вскрикнул он наконец, - это же... это же... Это же черт знает что.

Он сорвался с места и возбужденно зашагал по столовой.

– Если удастся - ведь это сразу всю войну перевернет. Они там думают мы телята, стоим и ждем ножа, а тут... Нет, до чего ж здорово. И как просто! Слушай, - вдруг кинулся он к Николаю, - возьми меня с собой... Я все равно собирался на миноносец, но лучше уж сюда, с тобой... Возьми, ну, Кольча, ну, Никольчик!
– взмолился он в самозабвенном восторге.
– Ты погляди, как здорово выйдет: ведь кто-нибудь, кроме тебя, должен на лесовозе говорить по-английски, на случай досмотра? А я худо-хорошо, но болтаю, для немцев вполне сойду... Да и на баркасе если уходить - я же под парусами управляюсь неплохо, приз есть... Ну возьми, Кольчик, милый!
– уж совсем по-мальчишески запросился он.

Лейтенант смотрел на него с улыбкой и, переждав этот взрыв, сказал поучительным тоном:

– Сколько тебе раз повторять: хочешь кого-нибудь убедить - никогда не жестикулируй и старайся воздействовать логикой, а не чувствами. Сядь и успокойся.

Юрий вспыхнул.

– Я не понимаю, неужели надо ломать комедию и в такие минуты?

Лейтенант потянулся к пузатой бутылке.

– А в какие это минуты, позвольте вас спросить?

– Ну вот в такие... Когда ты мне все рассказал...

– А что, собственно, все?

– Как - что!.. Ведь это же подвиг! Дерзкий и великолепный!

– Ошибаешься, Юрочка, - сказал Николай, внимательно вытаскивая пробку.
– Никакой это не подвиг. Это фантастический рассказ из "Мира приключений" или роскошная драма в тысячу двести метров, вся в красках, - что хочешь.

Он наконец справился с пробкой и закончил нарочито безразличным тоном:

– Ничего этого не будет.

Юрий резко повернулся к нему.

– То есть как не будет?

– А так. Сядь и возвращайся к действительности. Помечтали - и за щеку.

Он налил рюмки и поднял свою.

– Выпьем, Юрий Петрович, за упокой души еще одного прожектика лейтенанта Ливитина... Скооль!

И он медленно стал цедить коньяк, после каждого глотка поднося маленькую рюмку к глазам и любуясь золотистой влагой, пронизанной солнцем. Юрий, не замечая, что уже сидит и тоже держит рюмку в руке, ошеломленно смотрел на него, пытаясь осмыслить сказанное. Спокойствие Николая казалось ему противоестественным и угрожающим: он ждал, что вот-вот произойдет нечто страшное.

Больше всего он боялся, что Николай зарыдает, - ему казалось, что тогда его собственное сердце не выдержит, раздавленное бедствием, размеры которого он отлично понимал. Слезы Николая он видел лишь однажды и страшился увидеть их вновь. Это было в майский, солнечный день в том старом сибирском городе, где они жили с тех пор, как отец вышел в отставку и вскоре после того умер. Юрий с утра расставил на полу свои многотрубные корабли, точно, по чертежам, склеенные из плотного ватмана Николаем для морских сражений, правила которых - хода, залпы, курсы - были разработаны им же. Решительный бой эскадр откладывался почти весь последний месяц - у Николая шли экзамены. В тот день Николай пришел из гимназии веселый, счастливый, сдав наконец последний, и уже открывал коробку с японскими броненосцами (русским флотом командовал, конечно, Юрий), когда через открытое окно донесся пронзительный голос мальчишки-газетчика: "Телеграммы с театра военных действий! Экстренный выпуск! Небывалое сражение в Цусимском проливе! Гибель всей русской эскадры! Экстренный выпуск!" Николай, побелев, уронил коробку и выбежал на улицу.

Он долго не возвращался, и Юрий нашел его в садике с газетным листком в руке. Он сидел и беззвучно плакал. Очень крупные слезы катились по искаженному душевной мукой лицу, порой громадный, неслыханный - в три-четыре приема - вздох бурной волной потрясал все его тело. Юрий взял листок, прочел - и заплакал тоже, так же по-мужски беззвучно. Вернувшись, они молча собрали бумажные кораблики, которые потом пожелтели и рассохлись в своих коробках, откуда их больше не вынимали: в тот день для Николая закончилась юность, для Юрия - детство. Никогда потом он не видел слез Николая - даже когда умерла мать.

Но теперь в этом слишком уж ироническом спокойствии Николая было что-то, что заставляло догадываться о силе тех отчаянно-безнадежных и беспомощно-мрачных чувств, какие он хотел скрыть под этой маской, и опасаться, что они могут вырваться наружу, подобно извержению вулкана, - уж очень много накопилось там, в недрах души...

Пауза затягивалась. Николай налил вторую рюмку и снова стал молча рассматривать ее на свет. И как ни был Юрий растерян и ошеломлен, он внезапно понял смысл своего присутствия здесь: ведь никому в мире, кроме него, Николай не мог бы довериться после своего крушения - разве лишь Ирине. Но Ирины не было, был только он, Юрий, - и ему надо было немедленно оборвать эту паузу, разбить опасное молчание. Надо было, что называется, "разговорить" Николая, дать ему отвести душу - в иронии, в брани, в гневе, в жалобе - в чем он хочет, только не оставлять в замкнутом самоотравительном молчании... Тогда, в садике, Юрий мог выразить свою беспомощную любовь к нему только тем, что рыдал вместе с ним. Теперь, повзрослев, он обязан был ему помочь.