Чтение онлайн

— И все-таки есть двое мужчин, которые смело смотрят в лицо этим трудностям и продвигаются от дуара к дуару [22] , от поселения к поселению, и ничего с ними не случается!

— Вот как? Тогда они — поистине мужественные и умные люди.

— Ты что же, никогда не слышал об Эль-Франси и его друге Селиме?

— Эль-Франси? Конечно. Он частенько бывает в этих местах; и всякий раз к нам является главный надзиратель, и нас охраняют еще строже, чем обычно. Все боялись этого Эль-Франси. Почему — я не знаю.

Бенедетто уклонялся от всей правды. Надежда на освобождение тешила рабов радужными картинами: вот придет Эль-Франси и вызволит кого-то из них из-под власти Османа. Кого? Никто не знал этого, но каждый надеялся, что счастливчиком окажется он. Причиной, по которой старый итальянец даже не упомянул об этом, как и о том, где находится их лагерь, заключалась в постоянной осторожности раба, всегда чувствовавшего угрозу опасности. Излишняя болтливость всегда опасна, здесь же — в особенности: ведь речь шла об опасности не для него, Бенедетто, а для самого Эль-Франси, европейца.

Среди стражи находился один человек, попавший на эту службу помимо своего желания, который при любой возможности рассказывал узкому кругу пленников о делах и событиях за пределами лагеря.

Судьба Омара неизвестна. Вполне может случиться, что еще сегодня его снова возвысят, и все, что с ним сейчас происходит, — просто предупредительный выстрел. Тогда было бы неразумно раскрываться перед ним и слишком уж распространяться об Эль-Франси и его возможных целях.

— Итак, об испанце, — продолжал рассказчик, уклоняясь от дальнейших расспросов об охотнике. — Однажды он нашел большую кость. С обостренной осторожностью человека, которого жизнь собирается щелкнуть по носу, ему удалось, так, что я и не заметил, вогнать эту кость в трещину в стене и ночью на ней повеситься. Когда я проснулся, парень ужо был холодный. Он освободился от рабства. Но с ним вместе, согласно обычаю, должны были подвести черту и под моею жизнью. Я и сам в то время готов был покончить с собой. Что могло принести мне, да и всем другим, будущее, кроме страха, каторжной работы, бесконечных мучений и пыток? Родных у меня на родине не было. Вот я и прикипел сердцем к моему несчастному молодому господину, его доброй, милой жене и особенно — к ребенку, мальчику. Единственный путь, который мог бы привести меня к спасению, казался мне неподходящим Я не собирался менять свою веру, даже когда только этим способом можно было выкупить жизнь. Нет, я ни за что не хотел отрекаться от христианства, хотя со временем понял, что во многом на его счет заблуждался, ибо христианская Европа пальцем о палец не ударила, чтобы защитить и освободить единоверцев всеми находящимися в ее распоряжении силами.

Лицо бывшего раба помрачнело. Правая рука его тщетно пыталась разгладить морщины на высоком лбу.

— Ты не можешь рассказывать о том, что было дальше, отец?

— Нет, Омар, ты должен дослушать все до конца. Почему меня не лишили жизни? Почему не притянули к ответу за смерть напарника? Это случилось так. Мне приказали поднять труп и нести его. Ужасно шествие с покойником на плече, с мертвым моим напарником, все еще прикованным ко мне цепью с железными гирями. Неописуемый ужас овладел мной. Любой шорох за спиной заставлял меня вздрагивать от страха. «Не выстрелят ли сейчас мне в спину?» — спрашивал я себя, делая очередной шаг. Я ждал и ждал, испытывая невообразимые муки.

Но этого не случилось. По другой дороге гнали рабов на работы. На меня и мой страшный груз они даже не взглянули. Моя судьба их не трогала. Иные из этих бедняг провели в рабстве уже несколько десятков лет и утеряли всякое понятие о сочувствии и сопереживании. Короче говоря, после того, как цепь расковали, мне велели сбросить товарища в пропасть. Потом отправили назад, в лагерь.

Что там со мной было, во всех подробностях мне рассказывать не хочется, хотя тебе, может, и полезно было бы узнать об этом. Скажу только, что меня засекли чуть не до смерти. Больше недели провалялся я исхлестанный, истощенный, больной, не способный в первые дни даже пальцем шевельнуть. Потом меня сковали с новым сотоварищем по несчастью, на сей раз — с португальцем. Но и его забрала от меня смерть. Мы с сотней других работали на поле под охраной вдвое большего числа надсмотрщиков. Вдруг из кустов выскочил лев, набросился на португальца и хотел утащить его. Парень сразу же расстался с жизнью, а ведь я-то был скован с ним! Со всех сторон сбежались стражники и открыли по хищнику пальбу из своих допотопных мультуков. Прикончить льва им, правда, не удалось, но он испугался и убежал с поля. Меня снова беспощадно высекли, хотя в смерти напарника я был и неповинен.

— Это было несправедливо! — вырвалось у Омара.

— Как и многое другое, что творят твои братья, мой мальчик! Самое же скверное случилось со мной, когда рабам дали свободу. Оставили здесь одного из полутора тысяч. Одного… меня! Как я тогда не сошел с ума, не знаю. Положение мое с тех пор, правда, несколько улучшилось. Я стал числиться не рабом, а пленным, но я по-прежнему не свободен! Снова и снова мучит, терзает меня вопрос: почему именно я?

Бенедетто умолк. Прерывисто дыша, он сжал ладонями лоб, закрыл глаза. Тихо, очень тихо, почти шепотом, старик продолжил свой рассказ:

— Получу ли я когда-нибудь ответ на это? Все наши, с «Астры», умерли. Никто не расскажет на родине, что в плену все еще держат одного, оставшегося в живых, с этого несчастного корабля. Меня наверняка считают покойником, как и всех, кто так отважно сражался с корсарами.

— Я тоже сражался и многих одолел! — гордо сказал Омар.

— Зачем, мой друг?

— Зачем? Как это зачем? Я не понимаю тебя.

— Может, ты мстил европейцам за какое-то их преступление?

— Нет. Но они же богатые. В трюмах их кораблей огромные сокровища.

— Значит, ты ставил свою жизнь на карту ради блеска золота, из-за этого желтого металла убивал людей или делал их несчастными?

Омар растерянно взглянул на старика. Он не знал, что ответить, чем возразить.

— Ну, тогда ты наверняка очень богат, сынок, — продолжал Бенедетто.

— Я никогда ничего не брал из добычи. Я ведь был всего лишь корабельным юнгой.

Ему вспомнились вдруг наставления марабута и многих других людей, которые говорили, что борьба с неверными — дело, угодное Аллаху. Но поймет ли это старый раб? Может, лучше так:

— Сражения — самое благородное занятие для юношей и мужчин.

— И с невиновными тоже? Разве мы, европейцы, — разбойники, убийцы, пираты, корсары? Мы что, нападаем на ваши корабли? Уводим твоих братьев в рабство?

— Этого я не знаю. Но они обстреляли Алжир, смешали с землей такой город! Мы вправе мстить за это преступление.

— Не можешь ли ты мне сказать, по какой причине был обстрелян твой город?

— Хотели свергнуть дея.

— И это получилось?

— Нет. Они все-таки не отважились.

— Ха! Стоило бы только по-настоящему захотеть! Но твой ответ далек от истины. Вы столь бесчеловечно поступаете с моими братьями, которые ничего, еще раз повторяю, ничего плохого вам не сделали, что Алжир непременно должен был понести наказание.

— За что мы и наносим ответные удары!

— Это ненадолго. Европейцы, стоит им только собраться, просто задавят вас. Их силы во сто крат превосходят ваши.

— Как ты можешь этакое говорить, — возмутился Омар. — Ни один их корабль не уйдет от нас.

— Поживем — увидим. Однако давай лучше оставим пока это. Ты не понял еще, что похищение людей — худший из грехов, хотя и самого тебя, магометанина, лишили свободы и бросили в этот Богом забытый лагерь. Считаешь, что это справедливо?

— Я был непослушен.

— Да, за это тебя следовало наказать, таков порядок. Но с тобой, правоверным, обошлись, как с каким-нибудь — по вашему выражению — христианским псом!

Юноша вытаращил глаза. И в самом деле, его поставили на одну ступеньку с неверными! Это потрясло его до глубины души. Этот раб правильно оценивает положение. С ним, Омаром, его собственные друзья и соратники поступили, как с паршивым псом. Убей они его, и то было бы не так гадко, как сейчас, здесь…