Чтение онлайн

– Его нет! Что-то передать?

А Павел увязал так глубоко, что и не благодарил Оксану. Слышать-то он слышал, конечно, где-то на окраине подсознания мелькали звуки, но и только. Он весь был там, в мире строящихся слов, возводимых предложений.

И первое условие было – тишина. Оксана уже привыкла и молчала, когда он музицировал на клавишах. Второе правило – горячий чай под рукой. В кружке, а не в пластиковом стакане. Обязательно с лимоном, который они с Оксаной хранили в отдельной коробочке, словно в сейфе. Оба пили чай с лимоном – и Оксана бережно, тонкой, едва осязаемой пленкой нарезала круги – сперва Павлу, потом себе – и чай наливался этим щемящим вкусом, напитывался им. Статья между тем равнодушно развивалась – Павел сразу печатал на компьютер, идеи его блистали и ложились на компьютерный экран ровными буквами, привык обходиться без ручки, хотя и признавал, что такая двойная цензура – написал, потом перепечатал, проверил себя – очень полезна. А третье правило – азарт, адреналин, и если его не было, Павел себя настраивал, как спортсмен перед стартом. Ну и еще – безмолвный помощник, Интернет. Павел иногда задумывался – а как раньше журналисты писали? Без диктофонов? С ручкою и блокнотом? Без Интернета? Тяжело было людям.

– Вот-вот, – сказал Павел, – любовь должна быть чуть-чуть близорука. Не замечать милых недостатков.

– Какая же тогда это любовь? – возразила Оксана и дернула плечиком.

Они сидели за столами в своем отделе, улыбаясь в лицо мониторам. У обоих не клеились статьи, вот и тянуло на лирику – на какую-нибудь возвышенную легкость, на случайно подобранное вдохновение, которое оживит слова. Оба сидят в куртках – окно распахнуто, свежий весенний ветер летит в комнату невидимым, холодным дуновением. Сидеть в духоте уже не было сил – вот и распахнули окна, и гам свежей улицы, полной самых разнообразных звуков – ревущая дорога, где-то вдалеке звучащий колокол, тонкие взвизги автомобильных гудков. Все было лучше, чем эта затхлая обреченность в душной комнате, когда за окном – весна и с самим воздухом бежит по венам что-то ясное и пьянящее. Как хочется жить в такую пору! И после работы, выйдя в свежесть туманного вечера, который словно оседает мягкими прядями на домах, деревьях, машинах – пройти по тихим улицам, не спеша, не торопясь, чувствуя этот неспешный ритм жизни. А к вечеру все уже успокоилось, будто ожидая ночи с ее успокоением, в которой будет и ясная тишина, и торшер, и теплое одеяло, – но это после, а пока – вечер, неспешные шаги, молчание, ожидание чего-то… непостижимого. И, заблудившись в этом весеннем тумане, в центре города можно ходить кругами – минуя витрины, светящиеся теплом, блестящие вывески, подземные переходы, книжные магазины, и прийти наконец к своей остановке. И как загудит, подъезжая, троллейбус, и внутри, на коричневом сиденье, роясь в кармане, звеня мелочью – глянуть напоследок в окно. А там влажным светом горит фонарь, и разбегаются желтые круги, и в них – спешащие к троллейбусу пассажиры, а возле киоска стоит девушка – и печально глядит в окно, кажется, именно на тебя, и сколько грустной осенней теплоты в ее взгляде! Но двери захлопнулись, троллейбус тронулся. Девушка отвела взгляд, началась дорога домой.

И этот вечер, эти волнующие мгновения – не захватить. Перед глазами статья, и буквы разбегаются, как тараканы, – не удержать. Павел смотрит в окно, где тихо меркнет вечер, такой долгожданный, такой насыщенный свободой. А вместо него – тупые удары клавиш, длинный отсвет настольной лампы, напряженная тишина пустых коридоров – почти все ушли домой. И только в кабинете главного редактора все еще слышны какие-то разговоры и вялые возгласы, шеф отчитывает корреспондентов, приехавших из командировки пустыми. А они с Оксаной все здесь. Но слова не идут, и они тихо беседуют – так, ни о чем, между прочим…

На часах уже девять.

– Пошли домой, – предлагает Павел.

И, выключив компьютеры, забыв про статьи, такие надоевшие и такие неподъемные, они идут по длинным коридорам – и хоть бы одна душа навстречу… Дрожит, подъезжая, старенький лифт, они заходят в кабину, и Павел жмет стертую желтую кнопку – и лифт на мгновение зависает, останавливается, а потом плавно ухает вниз, и этот момент невесомости, космический момент так приятен, что сразу вспоминается детский аттракцион – и поезд срывается вниз по рельсам, и оглушающий ветер, и пьянящий восторг. Здание старое, когда-то здесь жили все газеты города в одном здании – а теперь и офисы, и магазины, а газеты разъехались по городу, арендуя чердаки и подвалы, а тут остались самые стойкие – лицо города, их не выгнать… Внизу, возле поста, старый, седой охранник Наумыч, улыбаясь многозначительной, всегда одинаковой улыбкой, кивает им. Они выходят на улицу, и черная мгла нахлынувшей ночи окружает – вдалеке, под мостом, чутко мигают огни вокзала, разноцветные и веселые, а здесь – почти темнота, забавный сумрак, из которого все никак не выйдешь, и до ближайшего фонаря идешь почти на ощупь. Они так и шли, поворачивая на перекрестках, мимо областной библиотеки, мимо кафе с блестящей синей вывеской «Баден», по опрятному парку – а на лавочках компании молодежи, и так и кипит разгоряченная речь какого-нибудь ушастого студента, или серьезного человека с серебром наколок, или бойкой девушки, с ногами влезшей на лавку. А вот парочка – в самом конце парка, под высокими елями, совсем молодые ребята – она у него на коленях, откинулась назад, повисла коса, черная, блестящая… А он, улыбаясь, защурился, шепчет ей что-то…

И на остановке, вглядываясь в летящие мимо маршрутки, слепящие светом фар, Павел все не мог запомнить, какие машины едут в район Оксаны, и когда она уезжала, долго брел на свою остановку, заглядывая в глаза светофорам, спотыкаясь на бордюрах, перебегая мигающие желтым светом перекрестки.

Вот уже несколько лет мечтою Евгения Иннокентьевича было кресло мэра. Поражение на прошлых выборах потрясло его. Он был так уверен в победе, так надеялся на деньги и пиар, что о людях, которые придут на избирательные участки, забыл и думать. Они были для него какой-то темной массой, непонятной, алчущей благ и гарантий, которых им никто давать не собирался, но обещали все. И вот теперь, спустя три года, он провел предвыборную кампанию намного лучше и увереннее. Много общался с народом. Подружился с нужными людьми. Заплатил всем, кому можно было заплатить. Но на этот раз он нервничал очень сильно. Победа казалась ему чудом.

Как-то незаметно появилось у него множество сомнений, о которых прежде он и не думал. Совершенно скрытые мысли оживали в нем и смущали душу. То ему казалось, что все уже куплено, но только не им, а каким-то другим, неизвестным, темным человеком с официальным наименованием «претендент», которого он недооценил, не почувствовал. Или что решит остаться нынешний мэр, которого в народе ненавидят люто, – но все же, кто знает? А еще одна мысль – что его снимают в последний момент из-за липовых подписей. Столько всяких страхов вдруг поднялось – не унять. Проникая в их суть, добираясь до корней ужаса, Евгений Иннокентьевич чувствовал, что боится зря. Он уже все просчитал, все обдумал, и в медленный механизм его победы, который уже заведен и работает, не может вмешаться ничто. А он – не верил. Не верил ни себе, ни помощникам. Читал социологические выкладки и ободрялся духом. По ночам курил на кухне и был уверен в поражении. Он начал пить снотворное. Спать стало спокойнее.

Так уж повелось, что в политике его всегда окружали люди, склонные к предательству и обману. Тищенко и сам не отличался ни преданностью, ни особой склонностью к правде. Единственное, чему он всегда преданно служил, так это своим интересам – фанатично, истово. И верил в свою удачу, и людей подбирал таких, в которых он уже разочаровывался, но которые были преданы ему, или совсем молодых, полных амбиций и юношеской глупости. И сейчас собранный им штат людей работал на его победу – и он чувствовал, что она близится. Но поверить в нее боялся. Мысли о поражении, как автомобиль без глушителя, тревожили его покой постоянно.

Картузов приходил, огромный, остроумный, выдавал какой-нибудь оглушительный афоризм, и Евгений Иннокентьевич смеялся, принужденно, как заводная кукла. Ему хотелось смеяться уже оттого, что главные события его жизни уже пришли, что они здесь и сейчас, а не позже, не дальше, не в будущем… В будущем столь же туманном, как осенняя мгла за окном.

Только «победа», одна – везде, во снах и яви. «По-бе-да». Каждая буква – как гром, как свистящая пуля. Их не удержать, они рвутся из рук, и у кого окажутся в результате – кто знает?

Тищенко все больше стал думать о будущем. Осязание чуда – прекрасная вещь. Но чем ближе оно – тем грустнее. Кажется, что многоточия жизни уже заполняются буквами, и страшно опять. Если вдруг проиграет – то-то смеху будет. Ну а пока – чудо все близилось. Ждать оставалось недолго.

Чем ближе подходили выборы, тем меньше Тищенко оставался один, с самим собой, и тем больше жаждал одиночества. Запираясь в своем кабинете, в сумерках, с горящей на столе лампой, он снова и снова перебирал биографии своих противников. И они проходили перед ним, хотя в этих сухих строках не видно было живых людей – одни политики. На столе в разноцветных папках на каждого лежало досье. Постарались его советники – все собрали, что можно! Официальные данные, газетные вырезки, подборки самых разнообразных слухов. И все это вместе рождало образ – не живого человека, а политика, эту странную смесь амбиций и возможностей. Но кто из них? Мог оказаться серьезной опасностью Григорий Романников. Его считали человеком умным и хитрым. Но Тищенко не тревожился на его счет. Где хитрость очевидна, она безопасна. Страшна глубинная, скрытая хитрость, а Романников – что он? Сколько раз он приписывал себе чужие дела, сколько раз обещал то, чего не мог исполнить! И все публично, все на печатных страницах. Льстивый тон, скороговорка речи. Но Тищенко всегда улыбался ему. Этот был для него безопасен. Следующий кандидат выделялся звонкой фамилией – Трындин. И поведение у него было под стать фамилии. Чего один лозунг стоил – «все трендят, Трындин делает». Он запомнился благодаря видеоролику – на пеньке сидит обнаженный, в одних плавках, основательный, солидный мужчина. «Я, – говорит, – Александр Трындин. В нашем городе, полном порока и разврата, назревают серьезные перемены. Выборы! Это наш шанс положить конец беззаконию и беспределу! Обнажить наконец правду жизни! Голосуйте за меня!» – и лозунг в придачу.

Тищенко развеселился, листая страницы. Вот серьезное лицо президента местного футбольного клуба. Говорят, всю клубную кассу вложил в эти выборы. А вот его агитка – обнимается с двумя футболистами из своей команды. «Голосуйте за нашего мэра!» Звезды! За сборную России играли! Только вот фамилии какие-то неподходящие – Кривилов и Мазилин… промахнулся тут пиар-менеджер! Хотя что ж делать, если футболисты такие?

А вот и Дынин, ухоженный и аскетичный чиновник, официальный претендент, последняя весточка уходящей власти. И все вроде бы у него хорошо – и карьера, и послужной список… Опыта море – все должности прошел… а что-то не то, чего-то не хватает.

Тищенко встал с кресла, прошелся по кабинету. Чего не хватает? Харизмы! Вот в чем вечный дефицит. Разумного, контролируемого огня. А то можно и до абсурда дойти, как Трындин! Это уже не харизма, а бред. А лидер – он должен увлекать за собой. Словами, поступками. Ну и деньгами, если надо. Такой уж у нас век.

Размышляя, Тищенко снова уселся в кресло. Перевернул несколько страниц. Вот пожилой армянин, глава местной диаспоры. Уважаемый человек! Но русских все-таки больше, не выиграть ему. Ага, а вот и Агатов, удивительно странный политик! Всю свою жизнь считал цифры в финансовом учреждении, в институте преподавал. А теперь – гляди ж ты – на выборы! Ну нельзя в политику с такой постной миной! Сидит, насупился, как хомяк. Но этому тоже можно улыбаться – безопасен! Народ так запутался в его мудрых изречениях, не поняв и половины из них, что теперь даже и не слушает его. Так, а вот Глухарев. Любопытная личность! Националист крепкой чеканки! Вот уже десять лет выпускает свою черносотенную газетку, призывает бить и мять, изобличать и бунтовать. Участвует во всех выборах, никогда не побеждая, но все равно участвует! Но и его опасаться не следует.