Чтение онлайн

Солнце жарит беспросыпно, ни ветерка над океаном, а тут, у комингса, и вовсе не чувствуется никакой свежей струи, даже на полном ходу: воздух обтекает надстройку, гладит с боков ходовой мостик и взлетает вверх за корму вместе с мутным дизельным дымом. В этом дыме плавает, колышется, как чайка на волне, белый клотик кормовой мачты. И когда еще наступит акклиматизация!

Дизеля начали дымить, потому что изменился у них температурный режим, и надо бы делать перерегулировку, но стармех, погадав в штурманской рубке над атласом климатических данных, решил потерпеть еще денек, пока не подойдет нагрев воды к тропическому номиналу… а уж там можно будет и подрегулировать дизеля на все предстоящее в тропиках время.

Но Граф этого не знает. Он работает, опустив голову к палубе, к ржавчине, надоевшей, проклятой. Интересное дело: пот глаза заливает, во рту, как в парилке, сухо, а нос размок, хлюпать им приходится. Краем глаза видно, как время от времени почесывается Володька Мисиков. У Володьки штаны с рубахой посерели, пылью выступила на них соль, некоторые пылинки настолько большие, что блестят. Под солевым покрывалом вдвойне потеет Володька, соль его кусает, а не понял еще, что нельзя купаться в робе.

Жара! Железо скрежещет противно, зубы у Графа от этого скрежета свербят, а щетка в руках Серго иногда выдает такую ноту, словно это не щетка, а бормашина, и тогда не только зубы, но и колени судорогой сводит. Чтобы забыться, Граф ищет такт, ритм для щетки, и мало-помалу верблюжий караван снова пускается в путь по барханам, с визгом взлетает рыжая пыль из-под неторопливых копыт.

Через полчаса, сталкиваясь с Володькой Мисиковым, Граф не выдерживает:

— Володь, погоди, давай шкрябки сменим. У меня совсем ступилась.

— Пошли к наждаку, — согласился Володька.

И они перебрались на левый борт, где в закутке рядом со шкиперской оборудована у боцмана небольшая мастерская: тисочки, наждак, электродрель, точило.

Заверещал каменный диск, брызнули веером искры, и шкрябку выбило из рук Графа.

— Держи, дворянство! — прикрикнул Володька Мисиков. — Держать, что ли, не можешь?

— Погоди, Володя, ей-богу, руки устали. И палец, видишь, порезал.

— А! — Володька взялся сам, но и у него вышло не лучше: шкрябка ерзает по диску, шуму много, а толку — шиш, не затачивается каленая рессорная сталь.

— Погоди, Володь, сейчас рука отойдет, направим… Здорово тебе на судкоме вчера досталось?

— Все мое, другому в карман не переложишь… Как хотели, так и вклеили…

— Все за шторм?

— За все.

— А ты что же?

— Балбес ты, Граф!

— Я как друг, а ты…

— Ну все. Давай-ка шкрябку, пока нас как бездельников не засекли.

— Может, молотком эти зазубрины?

— Сказал!.. А черт их знает, может, и молотком…

Пока они пристраивались у тисков в надежде выправить зазубрины молотком, появился боцман.

— Так… Ну что тут у вас?

Граф протянул ему шкрябку.

— Кха! — сумрачно кашлянул Михаил Семенович. — Положи молоток на место.

Боцман медленно, как на инструктаже, снял с крючка и надвинул на глаза защитные очки, натянул рукавицы.

— Включи.

Засвистела сталь, слетающая с твердо прижатой к наждаку шкрябки, и, когда боцман перевернул ее, прямо на глазах протаяла по краю светлая полоска. Четыре раза повернул боцман шкрябку, посмотрел на свет и сунул в воду под точило.

— Крути.

Правил он ее, держа наискось, будто кухонный ножик.

— Хватит.

Стряхнув на верстак рукавицу, Михаил Семенович сбрил шкрябкой присохшую к пальцам краску, попробовал лезвие на ноготь и отдал шкрябку Графу.

— Мисиков, давай твою. И следи внимательно, как надо делать. Второй раз учить не буду. Смотри.

Получается, что я все о прошлом да о прошлом, о том, что было, а вам пора уже знать и то, что будет. Поверьте, в будущем происходит не меньше событий, чем в прошлом и сейчас.

«Вышний Волочёк» пришел на Кубу раньше нас, и мы там долго прозагорали бы, но на входе в бухту Сантьяго-де-Куба с лоцманского бота вместо лоцмана поднялся к нам энергичный, молодой, загорелый, как мулат, человек в зеленой униформе с лейтенантскими уголками, с патронташем и пистолетом Стечкина на широком поясе, взбежал на мостик и поприветствовал всех сразу:

— Салуд, товаричи! Буэнос диас, капитано! О, компаньеро Виталий! Виталий! Комо эста устэ, как себя чувствуете?

— Муй бьен, грасьяс, Педро, и устэ? Очень хорошо, спасибо, Педро, а ты?

— Бьен, Виталий, хорошо!

Они обнялись и довольно долго выколачивали друг из друга морскую и земную пыль.

— Надо немного говорить, Виталий!

— Ну, пойдем в каюту. Старпом, полежим в дрейфе на этом месте, пусть в море помалу относит. Пасэ устэ, проходи, Педро. Уна копа дэ бино? Стакан вина?

Старпом, не ожидая лишних распоряжений, отправил к капитану Таню, и нам пришлось помаяться в догадках еще с полчаса, пока в сопровождении капитана у штормтрапа не появился загадочный Педро. Искры рассыпались по палубе от его улыбки.

На штормтрапе он задержался.

— Баньо русо, Виталий?

— Баньо русо, веник, квас и стакан бланка агуа! — ответил Виталий Павлович и поднял вверх большой палец.

Педро захохотал и спрыгнул на палубу лоцманского бота, а Виталий Павлович вернулся на мостик и скомандовал лево на борт и полный вперед.

— Разгружаться будем в Сьенфуэгосе, — объяснил он, — «Вышний Волочёк» уже у причала. Педро обещал все быстро организовать. Значит, сделает.

— Молод что-то этот Педро, — проворчал старпом.

— Ему, Василий Григорьевич, тридцать лет. Пацаном был у барбудос, а в шестьдесят втором уже отвечал за охрану советских судов.

— У нас говорить научился?

— В Ленинграде. Он еще на паре языков говорит, тоже на месте изучал, так что, старпом, у этой революции не начальное образование, а, как говорят у третьего помощника в Одессе, совсем наоборот. Ну, проложите курс вот так — и затем сюда.

И мы поплыли по зеленому, плоскому, как стол, душному Карибскому морю, вдоль берегов самого красивого в мире острова, и серые, сизые, сухие склоны гор Сьерра Маэстра прорывались с правого борта сквозь дождевые облака: пассат упирался в горы с той, с атлантической стороны, а тут наплывали облака, сверкали над саванной молнии, и после полудня разражался над побережьем ливень, — на Кубе стоял сезон дождей. Но в море, в десятке миль от берега, было жарко, влажно и сухо, только когда мы проходили мимо очередного ливня, заметно тянуло оттуда прохладой и сладко-терпким запахом мангровых зарослей, нескончаемо тянувшихся вдоль воды.