Чтение онлайн

Дело было во время войны с отпавшими латинами — той самой войны, ради победы в которой принес себя в жертву консул Деций. Вторым консулом этого года был Манлий Торкват. «Торкват» значит «человек с ожерельем»: это прозвище он получил еще юношей, когда одолел в единоборстве великана-галла и снял с поверженного его окровавленное золотое ожерелье. Война с латинами была тяжелой: они только что были союзниками Рима, воины союзных армий знали друг друга в лицо, легко было принять своего за врага и врага за своего. Поэтому консул Торкват отдал приказ: никому не завязывать бой в одиночку, всем ждать общего сигнала. Нашелся один человек, который нарушил приказ. Это был сын Торквата. Его вызвал на бой начальник вражеской конницы. Юноша принял вызов, сразился и убил врага. Он поспешил к отцу:

— Ты, отец, одолел в единоборстве галла, я одолел латина.

Торкват выслушал его молча и приказал трубить сходку. Перед лицом всего войска он обратился к сыну:

— Ты нарушил воинскую дисциплину. Я люблю тебя как сына и уважаю как храбреца. Но сейчас или твоя смерть должна навсегда утвердить силу военного приказа, или твоя безнаказанность навсегда ее подорвать. Если в тебе есть хоть капля моей крови — ты не будешь колебаться в выборе.

Юношу казнили, никто не посмел вмешаться. Но, когда после победы консул Манлий торжественно вступал в Рим, навстречу ему вышли с приветом только старики: молодежь не простила ему смерти сына.

Похожая история повторилась и поколение спустя. Шла война с самнитами. Римлянами командовали два их лучших полководца — Папирий Курсор и Фабий Руллиан. Первый был диктатором, второй помощником диктатора (начальником конницы). Папирия войско не любило за суровость. Фабия любило за обходительность. Однажды в отсутствие Папирия Фабий вопреки его приказу принял бой и разбил неприятеля. Зная, что его ждет, он попросил заступничества у своего победоносного войска. Папирий яростно потребовал Фабия к ответу. Тот спрыгнул с трибуны и скрылся в рядах солдат.

Взбешенный Папирий поскакал в Рим; туда же поспешил и Фабий. Народное собрание заступилось за победителя.

— Народное собрание не имеет права отменять приказы диктатора! — заявил Папирий.

Тогда народ и сенат перестали требовать и начали просить. Фабий и его старый отец, три раза бывший консулом, бросились к ногам диктатора.

— Хорошо, — сказал Папирий, — если диктаторская власть остается непоколебленной, то я дарю Фабия римскому народу. Встань, Фабий, и гордись этим прощением больше, чем своею победой!

Дисциплина — это и умение хранить тайну. Сенаторы никогда не рассказывали женам, о чем говорилось в сенате: женщины болтливы. Один сенатор взял с собой на заседание сына-подростка. Мать решила, что от мальчика ей легче будет выведать, о чем шла речь на заседании, и стала приставать к сыну с расспросами. Сын решил схитрить.

— Обсуждали, какой лучше принять закон: чтобы каждый мужчина имел двух жен или чтобы каждая женщина — двух мужей, — сказал он.

Мать поклялась хранить тайну. Однако уже на следующий день сенат осаждала целая толпа женщин со слезным криком:

— Лучше каждой женщине двух мужей!

Сенаторы были в ужасе. Мальчик успокоил их, рассказав о своей шутке. Ему объявили благодарность, но на будущее запретили приводить в сенат детей.

Дисциплина нужна была не только на войне, но и в мирное время. Раз в несколько лет римляне выбирали двух цензоров, чтобы следить за дисциплиной и нравами. Это была самая почетная из должностей. Дважды избираться цензором было нельзя. Один раз Марк Рутилий был избран цензором вторично; в первом же своем указе он осудил весь народ за это нарушение закона. Другой раз цензором был избран Ливий Салинатор — человек, которого за несколько лет до этого судили за присвоение государственных денег. В первом же указе он выразил порицание не тем, кто его осудил, а тем, кто после этого все же голосовал за его избрание, — за легкомысленную перемену мнения.

Римляне славились воинской отвагой и крестьянским трудолюбием. Но еще они славились неслыханным даже в древности суеверием. О том, какие в Риме были жрецы, мы уже говорили. Теперь можно сказать, какие в Риме были гадатели. Их было две коллегии — авгуры и гаруспики.

Авгуры гадали по птицам. Когда назначались гадания, они ставили на освященном месте палатку с одним отверстием, садились там лицом к югу и наблюдали видный им кусок неба. Если птицы появлялись слева, с востока, это считалось хорошо, если с запада — плохо. Если это был орел или коршун, следили, как они летят, если сова или ворон, важно было, как они кричат. Только у совы различали десять разных криков. Сославшись на дурное знаменье, можно было отменить закон и распустить народное собрание. Плутовство здесь было обычным. Подчас римляне дивились, как может авгур на авгура смотреть без смеха. «Смех авгуров» стал поговоркой о людях, которые знают кое-что о проделках друг друга.

Впрочем, сами римляне чаще упоминали в этой поговорке не авгуров, а гаруспиков — гадателей по внутренностям животных. Это была наука еще более темная, секрет ее хранили чужеземные гадатели — этруски, которым римляне не доверяли. И все же перед каждым сражением в жертву богам закалывали животное и гадали по его внутренностям. Если гадание было неблагоприятным, закалывали другое животное, третье и т. д., пока не получали добрых знамений. Иногда так убивали по нескольку десятков животных. Были скотопромышленники, разводившие стада коров и овец специально для жертвоприношений: они наживали большие деньги.

На римской площади, у здания сената, стояла статуя человека в жреческой одежде и пред ней разрубленный надвое точильный камень. Говорили, что это великий авгур Атт Навий. Дело было при Тарквинии Старшем. Царь захотел проверить всеведенье гадателей. Он сказал Атту:

— Погадай-ка, пророк, может ли быть то, что я задумал.

Атт погадал и сказал:

— Может.

— Я загадал, что ты рассечешь ножом точильный камень. Вот камень. Режь!

Нож вошел в камень, как в масло, — твердый точильный камень развалился надвое. Эту историю гадатели напоминали, когда их очень уж донимали поговоркой о смехе авгуров.

Боги мстили за невнимание к знаменьям. Во время Первой Пунической войны римским войском командовал Клавдий Пульхр. Перед морским боем он велел погадать. Из походной клетки выпустили священных цыплят и насыпали им корму. Они не стали клевать — знаменье было дурным. Но Клавдий не послушался богов. Он приказал бросить цыплят в море:

— Если не хотят есть, пускай пьют!

Начался бой, и римляне были разбиты.

У этого рассказа есть продолжение — но уже не столько о римских суевериях, сколько о патрицианской надменности Клавдия. После поражения сенат приказал ему сложить власть и назначить диктатора. В насмешку Клавдий назначил диктатором своего вольноотпущенника. Конечно, сенат не утвердил назначения. Однако вольноотпущенник с этих пор до конца жизни щеголял в тоге отставного диктатора.

Сестра Клавдия была так же высокомерна, как и брат. Однажды она шла по площади в толпе. Ее толкали со всех сторон. Она воскликнула:

— О, если бы мой брат потерпел еще одно поражение и тем поубавил в Риме народу!

Ее привлекли к суду за оскорбление народа. Это была первая женщина, обвиненная в таком преступлении.

Впрочем, при умении богов можно было и обмануть. Папирий Курсор перед боем с самнитами велел погадать на цыплятах. Авгур донес, что цыплята клевали корм с жадностью. Бой уже начинался, когда вдруг Папирию сообщили, что авгур солгал: цыплята не ели.