Чтение онлайн

Часто подобный факт вызывает у старших к младшим чувство отторжения и неприязни. Но со мной такого не случилось, и играли мы до определенного возраста дружно.

К тому же, в отличие от меня, сестра плохо выговаривала большинство слов, и я служила для взрослых переводчиком с её языка на скучный язык взрослых. Кое-что они понимали, например, что Кака – это Наташа, то есть, я. Но понять такие фразы, как «дай пикуку» – дай попить и «выкутите поныко» – выключите солнышко, без моей помощи ни мама, ни папа с первого раза не могли.

***

Мама у нас очень красивая. Карие глаза, тёмно-каштановые кудри до плеч, нос с небольшой горбинкой (в детстве сломала на ледяной горке), нежный цвет лица, высокая. С папу ростом. Немка. Из тех, чьи предки, на свою беду, переехали в Россию при Екатерине Великой.

Вообще, немного странно. Немцы обычно светлые или рыжие, сероглазые. Мои бабушка и дедушка с маминой стороны рыжеватые блондины. А прабабушка (мамина бабушка по папиной линии) жгучая брюнетка. Вопрос! И мама тёмная. А её родного брата, моего дядю Ваню, с детства дразнили цыганом, до того он был чёрный.

У бабушки (маминой мамы) семеро детей. Тётя Нина, мама, дядя Ваня, тётя Аня – все чёрные. Тётя Маруся, дядя Витя и дядя Саша – светлые. Кто где когда нагрешил? Если прабабушка была брюнеткой. А вроде как все немцы.

Но я не об этом. Пока мы с Олесей были маленькие, мама нас учила стишкам и считалкам на немецком языке, счёту. Считать до десяти по-немецки мы научились раньше, чем на русском. Потом всё это прекратилось. Когда я выросла я стала маму об этом расспрашивать. И она рассказала, что в их семье до её пятнадцати лет, пока жива была её бабушка, разговаривали только на немецком.

Я спросила:

Как же ты могла забыть родной язык? Как ты могла позволить, чтобы мы, твои дети, не выросли двуязычными?! Ведь это надо было хранить и беречь!

Мама очень смутилась.

Нет. Мне, наоборот, очень хотелось всё это забыть.

Но почему?! Как можно этим пренебречь?!

Тебе легко сейчас говорить! А нас всю жизнь обзывали фашистами! И даже твоя бабушка, папина мама, так меня называет!

Как?! Бабушка?!

Да.

Я немного подумала, но потом решительно заявила:

– Нет! Всё равно, родной язык нельзя забывать! Несмотря ни на что! Нельзя предавать своих предков! Мы ДОЛЖНЫ были знать немецкий и свободно на нём говорить! Мама, ты была не права!

Маминых родителей звали Иоханес и Клементина. А в паспортах, полученных при Советской власти, были они записаны, как Иван и Нина. Очень остроумно. Не понимаю, почему они на это согласились. Или важно было ничем не выделяться?

Дед рано умер. Мне было год и три месяца. Осталась только одна фотография, где он держит меня на руках. И мне кажется, что я это помню. Но это уж совсем невероятно. Такого просто не может быть. Это просто из-за фотографии мне так кажется. Мама говорит, что он меня очень любил.

А баба Нина была обычной бабушкой. Ласковая, улыбчивая. Приходила в гости по воскресеньям, угощала нас с Олеськой конфетами. Иногда мы с мамой ходили к ней в гости. Она жила в Центральном районе, в девятиэтажке на первом этаже. Пока они с мамой разговаривали на кухне, я слонялась по квартире и от нечего делать, подслушивала за углом коридора. Мне всегда были интересны взрослые разговоры.

Как-то раз я услышала, как мама что-то про меня рассказала. Ничего тайного не было сказано, но, подслушав это, я ужасно обиделась на маму и подумала: «Теперь я тоже буду всё про тебя рассказывать!». И тут же поняла, что некому мне про маму рассказывать, да и нечего. От осознания этого стало ещё обиднее.

***

Мама лежала на диване и читала. Я слонялась по комнате из угла в угол, не зная, чем себя занять. В игрушки играть не хотелось, надоело. Может, что-нибудь нарисовать?

Я подошла к маме и попросила:

– Дай, пожалуйста, тетрадку.

– Зачем тебе тетрадка?

– Порисовать хочу.

– Целую тетрадь не дам, – отказала мама. – Могу дать один листок.

– Листок не надо. – Я надулась и отошла.

Снова начала бродить по комнате. Ну зачем мне один листок? Я его быстро изрисую и что дальше? Снова просить? Ну как мама не понимает, что рисовать мне нужно много! Во время такого моего размышления обида созрела окончательно и потребовала выхода. Не долго думая, я подошла к маме и шлёпнула её рукой. Мама так и подскочила:

– Это что ещё за фокусы?! Ты почему дерёшься?!

– Это тебе за то, что ты мне тетрадку не дала!!!

– Я тебе дам – тетрадку! Драться она ещё будет! – Мама меня шлёпнула пониже спины и за руку выставила в тёмный коридор. – Будешь наказана! Стой здесь, в тёмном коридоре и думай о своём поведении! И не смей уходить к соседям! Ещё больше накажу!

И захлопнула дверь перед моим носом. В коридоре было темно и скучно. Двери у всех соседей плотно закрыты. Даже непонятно, есть ли кто дома. Ну что делать? Посопев носом минут пятнадцать, я начала тихонько скрестись в дверь. Мама не реагировала. Может, не слышит? Сильного раскаяния я не чувствовала: ведь мне действительно не дали тетрадку! Конечно, драться не хорошо, а уж маму бить тем более. Попросить прощения? В коридоре ну совсем нечего делать! Я снова слегка поскребла дверь и рискнула её чуть приоткрыть и прошептать:

– Мама, мааам, я больше так не бу-уду. Прости меня, пожалуйста.

– Ладно уж, заходи. Ты всё поняла?

Я зашла в комнату.

– Всё. – Я опустила голову. Вот сейчас, глядя на маму, мне на самом деле стало стыдно. Ведь я же её так люблю! Как я могла ударить маму из-за какой-то тетрадки? Да и рисовать уже расхотелось совершенно. Настроение испорчено вконец.

– Что ты поняла? – уточнила мама.

– Что маму бить нельзя.

– Молодец. И запомни это на всю жизнь. Ясно? – Я кивнула. – Можешь идти играть. Но никаких тебе тетрадок!

Спали мы почему-то по двое. Олеська с мамой, я с папой. Над нашей с папой кроватью висела самодельная полка на толстых цепочках. В первый же вечер, как только папа её повесил и расставил на ней книги, мама выразила сомнение, что полка не удержится на стене, книги тяжёлые. Папа её заверил, что всё в порядке, полка выдержит. Как только мы легли спать, папа включил ночник, чтобы немного почитать перед сном. И… мама оказалась права: полка рухнула прямо папе на голову! Папа, ругаясь, подскочил на кровати, мама хохотала:

– Я же говорила, что упадёт. Так тебе и надо! Сам вешал – сам получил по голове.

Папа, продолжая ругаться, сгрёб книги с кровати и пробурчал, что завтра он полку перевесит. Перевесил. С того дня полка падала ему на голову чуть ли не через день, и всегда строго перед сном. Ну не желала она висеть над кроватью!

Когда на ночь выключали в комнате свет, я всё равно долго не могла уснуть. Ночь для меня превращалась в наказание. Нет, сначала было хорошо: за окном звенели редкие трамваи, их тени медленно ползли по потолку, где-то внизу маячил голубой холодный фонарь, чуть подсвечивая комнату. Казалось, вот-вот засну. Уже все спят, и родители, и сестра.