Чтение онлайн

Айна все суетилась вокруг сына, мешая солидному разговору. Не выдержав, Артык недовольно буркнул:

— Жена, не мельтеши перед глазами, дай поговорить спокойно. Ох, уж эта материнская любовь! Ты, сынок, берегись, не то она тебя в люльку положит и качать начнет…

Хотя все внимание Айны было поглощено сыном, и одно чувство ее переполняло — радость свидания, с ним, она, однако, не замешкалась с ответом:

— Гляди, как расхорохорился. Напустил на себя важность. А у самого небось сердце-то прыгает, как овечий хвост.

Тархану, со стороны наблюдавшему за этой сценой, вспомнилось собственное детство. Мать была щедрой на любовь и ласку, она баловала его и, даже когда он подрос, нянчилась с ним, как с маленьким. Отец же не умел выразить своей любви, он был грубоват, немногословен, неуклюж. Когда он начинал подкидывать Тархана на руках, Майса замирала от страха: как бы не уронил. И поиграть с сыном она ему не давала, спешила отнять у него Тархана: «Раздавишь дите, медведь!» Нежные слова Мавы тоже не давались, и, гладя сына по голове шершавой ладонью, он бормотал одно и то же: «Хай, щеночек мой», «Ах, ты, мой щеночек…»

Айна казалась Тархану похожей на его мать…

Она все налюбоваться не могла на своего сыночка. И Тархан понимал ее: ведь только Бабалы у Айны и остался. Младший сын — не вернулся с войны. Две дочки давно вышли замуж, а замужняя дочь — это отрезанный ломоть.

Все материнское, еще не растраченное тепло отдавала она своему первенцу, Бабалы. А он навещал родительский дом так редко…

Айне, наверно, было бы куда легче, если бы у нее появились внуки. Она бы возилась с ними, ласкала их, и они своим лепетом радовали бы ее душу.

Но Бабалы застрял в холостяках. Это-то больше всего терзало Айну и каждый раз, когда Бабалы приезжал к ним, она, после первых объятий, заводила с ним разговор о женитьбе.

Вот и теперь она обратилась к нему молящим тоном:

— Сынок…

Бабалы сразу догадался, что за этим должно последовать, и поднял руки, как бы сдаваясь:

— Мама, не продолжай. Я все понял. Не волнуйся, все будет в полном порядке.

— У тебя есть невеста на примете? — обрадовалась Айна.

— Хм… Есть, мама, есть.

— И мне еще посчастливится баюкать в колыбели внуков?

— Ах, мама, как же я могу лишить тебя такого счастья?

Айна воззрилась на сына с некоторым недоверием:

— Когда же ты думаешь жениться?

— Скоро, мама, скоро.

— А как скоро? Может, ты приехал, чтобы пригласить нас на свадьбу?

— Пока — не за этим. Но не беспокойся, будет и свадьба.

— Когда?!

В голосе Айны звучали требовательные, почти прокурорские нотки. Бабалы отвел глаза в сторону:

— Всему свое время, мама. Не спеши запихнуть обе мои ноги в одно голенище. Потерпи немного.

— Ох, сынок, я уже столько терпела! Доколе же нам с твоим отцом прозябать в одиночестве, точить друг о друга наши языки?..

— Хм… Ну, до осени-то ты можешь подождать?

— До осени?.. Так долго?!

Бабалы и самому вдруг показалось, что осень — где-то далеко-далеко, и эту минуту отделяет от нее бесконечное пространство. Да и почему он так уверенно назвал, как крайний срок своей женитьбы, именно осень? Еще неизвестно, быть ли вообще свадебному тою… Это ведь еще вилами на воде писано, Аджап так ничего определенного ему и не сказала. Пока их ждет долгая разлука.

Упустил он из рук птицу счастья… Не воспользовался перед отъездом последней возможностью поставить все точки над «и». Не зря ведь говорится: куй железо, пока горячо. Лови на лету горячую минуту, иначе она проскользнет меж пальцами, как ртуть. Если хозяйка-растереха пришлепнет тесто для лепешек к остывшему тамдыру*, оно упадет в золу…

Мало ли что может произойти меж весной и осенью…

А во взгляде Айны, устремленном на Бабалы, сквозило нетерпение. Она, конечно, понимала, что жениться — это не орех разгрызть. Тутовник созревает в свое время… Но ей так хотелось, чтобы сын наконец перестал жить бобылем!..

Увидев, как он нахмурился, она встревоженно спросила:

— Что с тобой, сынок?.. Устал, поди, с дороги-то?

— Да нет, мама, уставать пока когда.

— Что же ты вдруг затуманился?

— Так, мама…

Айна, прищурясь, как Артык, кинула на сына проницательный взор:

— Уж не морочишь ли ты мне голову со своей женитьбой?

Бабалы даже вздрогнул:

— Что ты, мама! Я надеюсь…

— Только надеешься?

— Я очень хочу, чтобы свадьба была! Не меньше тебя хочу, поверь, мама. Честное слово, я готов хоть сегодня ее сыграть, Но не только от меня это зависит. Надо дождаться, пока закончится учебный год.

— Твоя невеста учится? Где, сынок?

— Потом, мама, потом все узнаешь! Гляди-ка, кто-то идет к нам!

Начали появляться гости.

Неизвестно, каким образом жители поселка узнали о приезде Бабалы, сына Артыка, только скоро он уже не успевал отвечать на приветствия.

Во дворе царило праздничное оживление.

Бабалы достал из чемодана конфеты, предусмотрительно захваченные из города, и Айна раздавала их ребятишкам, слетевшимся со всех сторон. В углу двора под огромным казаном пылал огонь. Артык уже успел скрутить ноги жирному барашку — тот смирно, покорно дожидался своего смертного часа.

Солнце высоко стояло в безоблачном небе. Лучи его, пробиваясь сквозь молодую листву деревьев, пятнали землю, словно рассыпая по ней золотые монеты. Птицы заливались вовсю — будто певцы на празднике.

Вскоре гости уже сидели на коврах, вокруг сачака *, в самой просторной комнате, прихлебывая чай, вели степенную, неторопливую беседу. Каждый устроился, как ему было удобней: кто сидел, поджав под себя ноги, кто полулежал, подложив под локоть подушку.

Порядки в доме у Артыка были аульные.

Сам он немало лет прожил в Ашхабаде, но так и не мог привыкнуть к городскому застолью. Когда его сажали на стул, еда не шла ему в горло. То ли дело трапезничать, свободно развалившись на ковре или кошме, чувствуя под локтем мягкую подушку!

Его порой упрекали: как же, мол, так, человек вы передовой, а держитесь за старые обычаи, пренебрегаете культурой. Артык только посмеивался: «Неужто вся ваша культура — лишь в столах, стульях да в вилке с ножом? А мне вот приятней есть плов из собственной ладони, от нее не отдает железом, как от ваших вилок да ложек. Родители мои так ели, и я с детства приучен, а перевоспитывать меня поздно, горбатого, говорят, лишь могила исправит. А если вам нравится вилками пользоваться — пользуйтесь на здоровье, удобно на стульях сидеть — сидите, никто слова худого не скажет. Пусть уж каждый живет, как привык. Культура-то наша не в том проявляется, как мы сидим, спим, пьем, а в вещах более важных: в нашем отношении к другим людям, к работе, к делу, порученному народам…»