Карамболь
Шрифт:
Всю ночь мне не давала покоя рассказанная история про величайшего провокатора и диверсанта всех времен и народов. Я никогда не верил, что такому изощреннейшему политикану, которому ни Толлейран, ни Маккиавелли в подметки не годились бы, так легко, как глупому куренку, свернули шею. Так не бывает. Ведь пропал же бесследно Борман. И с Гитлером до сих пор еще не все ясно. Ходят слухи, что Мюллер, шеф гестапо, был советником главы ЦРУ, а убийца Троцкого, Герой Советского Союза Роман Меркадер, последние двадцать лет жизни консультировал Фиделя Кастро, а тут — как в плохом детективе… Под актом о расстреле Берии нет подписи врача, констатирующего смерть, нет протоколов допросов, нет протокола заседания суда — вообще нет ничего, а ведь в таких случаях формальности обычно соблюдаются самым щепетильнейшим образом. А тут про них почему-то забыли!
Наутро к «Влюбленной анаконде» подходил с некоторой робостью. Я конечно же понимал, что Елена Евгеньевна, безусловно, сейчас уже глубокая старушка, под стать мужу, но в сознании все равно рисовалась эдакая сказочная Елена Прекрасная, чуть ли не принцесса. И, если уж говорить до конца, я немного сожалел, что согласился на эту встречу — боялся разочарования. Пусть бы она так и осталась в памяти в образе молодой романтической красавицы-княжны, в венке-короне из диких бразильских подсолнухов, издали похожих на крупные ромашки, ждущей у широкой реки своего возлюбленного…
Из ресторанчика неслось: Утро туманное, утро седое… — хотя утро было чудесным, ясным, словно чисто промытым. Моего собеседника и его жены нигде не было заметно, еще, похоже, не подошли. Покрутившись бесцельно по набережной, я решил зайти в районную библиотеку и скоротать время. Зашел. Спросил «Вокруг света» за пятьдесят восьмой год. Подшивку принесли довольно быстро. Все номера были на месте, и даже без вырезок. Открыл пятый номер, пролистал и вскоре споткнулся на материале аргентинского писателя Альфреда Варела, который был проиллюстрирован странной фотографией: Буэнос-Айрес, площадь Мая, где расположен Розовый дворец президента, у колонн какой-то арки стоят бравые гвардейцы, а по мостовой шествует Берия с дамой под ручкой. Орлиный профиль, характерный поворот головы, надвинутая на глаза шляпа…
Выходил из библиотеки я в каком-то странном потрясении. Из ресторанчика неслось: Я ехала домой, душа была полна печали… Рядом с кабачком увидел своего пожилого друга с седой женщиной, они были чем-то похожи друг на друга, как бывают похожими старые супруги. По-видимому, это и была та самая незабвенная Елена Евгеньевна. Они стояли у самого берега, у самой кромки прибоя, и что-то бурно обсуждали. Вдруг старушка показывает куда-то в зеленые волны, потом довольно резво хватает палку и начинает что-то вылавливать из воды. Когда приближусь к ним метров до двадцати, увижу в руках у старушки что-то мокрое и бесформенное. Которое она будет держать как самое дорогое сокровище, как высшую награду. Как ребенка. И оба старика покажутся такими счастливыми, такими одухотворенными, что я им по-хорошему позавидую. Ибо жизнь наша — это всегда выбор между ужасным и ужаснейшим, где верно действует лишь один закон — преумножения зла; и хорошо, если я ошибаюсь хотя бы наполовину.
Мне вдруг сделается неловко: а не мой ли давешний кораблик выловили они из воды? Ведь сейчас развернут его и все прочитают… И потому я несколько замнусь. Буду стоять и решать: стоит или не стоит подходить сейчас? Именно сейчас? Может, потом?..
Ямщик! Не гони лошадей! Мне некуда больше спешить. Мне некуда больше спешить. Мне не-ко-го больше любить!.. Ямщик! — летит, летит сквозь столетия плач, женский вопль, исторгнутый графиней Риттер, сейчас совершенно забытой поэтессой, узнавшей по дороге о смерти своего возлюбленного, — Государя Императора Александра Второго, Освободителя.
Увы, общество для независимой личности, для одинокого путешественника по этому гибельному житейскому морю всегда — более или менее враждебно, потому и приходится за любовь, за свободу собственного выбора платить чистоганом, то есть одиночеством… И это, опять же, в лучшем случае.
Вдруг плеча моего касается чья-то рука. Прикосновение будет до того отчего-то знакомым, что меня слегка даже нервно как-то тряханет. А когда наконец ме-е-е-едленно обернусь — передо мной окажется та, которая до сих пор снится; та, которой писал письмо, сворачивал из письма кораблик и бросал его в зеленоватые морские волны; та, которую искал, искал, искал, скрывая это даже от самого себя. Хотел найти и боялся этого. И вот — она предо мною. Такая же светловолосая, блондинистая, хотя и… Да, постаревшая, располневшая, поседевшая, но все равно единственно-желанная. Седая моя Аленка. Она живет тут, в этом городе, который по-турецки звучит «Хелен джик», что означает — «Белая невеста»…
— Вот, передали… от тебя! — и показывает измочаленный листок, который еще вчера был — бумажным корабликом.
А что же тогда в руках у стариков? Посмотрел туда: там был измочаленный венок из крупных ромашек, похожих на дикие бразильские подсолнухи.
Милая! Хорошая! Родная! Ты мой самый незабвенный друг…