Чтение онлайн

Вечером они остались в камере втроем. Вован снова балагурил, развлекая своих сокамерников уморительными историями.

– Да я вам точно говорю, так оно всё и было, ну че вы ржете как кони… Вы лучше вона что послушайте, у меня братишка в Ростове в бандитской бригаде, так он мне одну мульку приколол. В общем, как-то его, вместе с его кентом, у него погоняло Башан, вызывает их бригадир и говорит:

– Слышь, братва, в Москве у нас Пузырь, значит, скопытился. Да нет, ничего такого не случилось, просто сердце у него прихватило. Пузырь-то, оказывается, был сердечником… Так что давайте, собирайтесь и прямо сегодня самолетом дуйте в Москву. Привезете оттуда Пузыря, чтобы похоронить его с почетом, как и подобает путевому пацану…

Дал он им бабок на дорогу, адвокаты оформили все документы, чтобы им этого жмура без проблем из морга выдали, ну и пацаны быстренько собрались и полетели. Здесь в Москве они, как водится, вместо того, чтобы сразу попереться в морг за Пузырем, сразу завалили в кабак, сняли там баб, и понеслась мохнатка по кочкам. Погудели они славненько, а когда протрезвели, обнаружили, что почти все общаковое бабло, выданное им на обратную дорогу, потратили на фиг. Короче, оставшихся денег им хватало с трудом только на поезд. Что делать, хрен его знает. Но братишка-то мой не дурак, он пошевелил своими мозгами, а мозги у него по трезвяне работают дай бог каждому, ну и говорит своему корешу: – А давай-ка мы с тобой три билета на поезд купим, Пузыря занесем в вагон, кинем на полку, типа он спит, и таким макаром тишком его домой и отвезем. Тот подумал, делать то нечего, ну и согласился. В общем, так они и сделали. Купили три билета в купейный вагон, затащили туда Пузыря под руки, проводнице сказали, что он типа бухой, кинули его на верхнюю полку, укрыли одеялом, а сами пошли в вагон ресторан сушняк залить, трубы то горят после вчерашнего.

Поезд тронулся, а тут в купе завалил еще один пассажир, смотрит, кто-то наверху спит. Ну, он будить не стал, и спокойненько так, расположился на своем месте. Сколько они так проехали, хрен его знает, только вдруг втемяшилось этому пассажиру в башку чего-то там узнать у попутчика. Сначала он так спросил, тот не отвечает, мужик тронул Пузыря за плечо – ноль эффекта. Ну, он тогда осерчал и стал трясти зажмурившегося Пузыря прямо как медведь грушу. А тут, как на зло, поезд вдруг резко затормозил, Пузыря по инерции с верхней полки скинуло и он головой хряпнулся прямо об стол. Мужик, который его тряс тоже свалился, потом смотрит, а Пузырь то вообще не шевелится и даже не дышит – он так и обомлел. Все думает – убил человека, что делать? Короче, дело было уже к ночи, поезд идет полным ходом, ну и этот мужик, не долго думая, открыл окно и кое-как, с грехом пополам, жмурик-то тяжелый был, выкинул Пузыря, значит, в то окошко. В это время из вагона-ресторана возвращаются мой братишка с Башаном. Смотрят, а Пузыря-то нет на месте. Они так и присели. Потом охреневший от происходящего Башан спрашивает мужика, который находился в купе: – А где типа наш братишка, который тут спал на верхней полке? Мужик смотрит на них честными глазами и отвечает: – А хрен его знает, на последней станции он вышел и не сказал куда, наверное покурить пошел… Тут братишка с Башаном вообще попутали, как покойник может выйти покурить? В общем, сидят они потихоньку офигевают, головы у них после вчерашнего совсем чугунные – колесики туго проворачиваются, когда к ним в купе врываются мусора из охраны поезда.

– Всем стоять руки за голову, а ну признавайтесь, сволочи, кто из вас человека в окно выкинул?

Мужик, падла, глазки потупил, типа он тут ни при чем, и ни в чем не сознается. Братишка мой с Башаном вообще в ауте – какой еще человек, в какое окно? Тут в купе залетает бабулька-божий одуванчик, и орет:

– Это они, я точно все видела! Они все втроем его бедолагу в окно кидают, а он бедненький орет «Помогите, люди добрые! Убивают!», упирается руками и ногами изо всех сил, не хочет, значит, смертушку мученическую принимать. А они, ироды проклятые, ему по рукам, по рукам, которыми он за окошко то держался… Так они, сволочи, его и выкинули…Тьфу на вас, нехристи поганые!

К концу рассказа Вована и Сергей, и Егор от смеха уже просто катались по шконкам.

– Ой, не могу, – Сергей, утирая тыльной стороной ладони слезы, выступившие на глазах от смеха, переспросил Вована: – она так и сказала про смертушку мученическую?

– Ага, – серьезно подтвердил Вован, – прямо все, говорит, своими глазами все видела: и как пихали его в окошко, и как он упирался, и как орал слышала…

Последовал новый взрыв дикого хохота.

– Ну и чем все кончилось? – наконец, отсмеявшись, спросил Егор.

– А чем кончилось? Их всех троих на первой же станции ссадили, и в итоге просидели они пару дней в местном обезьяннике… Пока Пузыря нашли, пока разобрались что там к чему… – махнул рукой Вован.

Немного попозже разговор затронул уже более серьезные темы. Начало девяностых стало переломным моментом в жизни не только для законопослушных граждан, но и для преступного мира. Перестройка, затеянная на одной шестой части суши, как мощный водоворот, вынесла всю гниль, пену и грязь со дна на поверхность. Раньше, при сильном государстве, регулярный криминальный промысел, был уделом небольшой кучки людей, избравших воровскую жизнь своей профессией, живших и на воле и в заключении по воровским законам. А теперь в криминал, сверкая смазанными салом пятками, рванули все кому не лень. Если раньше слово «вор» у большинства людей вызывало брезгливую гримасу на лице, то теперь многие недалекие молодые люди, никогда в жизни тюрьмы не нюхавшие, стали откровенно кичиться своей близостью к криминальной теме.

В местах лишения свободы большую часть заключенных всегда составляли «мужики» – люди, попавшие в тюрьму во многом случайно, по воле неблагоприятно сложившихся обстоятельств. Сидели они, как правило, за неумышленные преступления, либо за незначительные кражи, или за хулиганку, а многие просто по глупости. Профессиональных преступников в тюрьмах и на зонах всегда было гораздо меньше, чем «мужиков», и они образовывают тонкую «элитную» прослойку «блатных», живущих по своим воровским понятиям и законам. Блатные, как люди избравшие своим уделом «бродяжью жизнь», отрицали всякую государственную власть, признавая только свои неписанные понятия. Классический бродяга не должен был когда-либо состоять в любых общественных объединениях, включая даже пионерию и комсомол, он не должен был служить в армии или работать в любых государственных органах. На жизнь бродяга должен был зарабатывать преступным путем и при этом не быть стяжателем, умение не копить, «не жаться» и в один момент спустить все деньги до последней копейки всегда считалось особым шиком, показывающим широту бродяжьей души. На зонах «правильные блатные» никогда не шли на сотрудничество с администрацией и никогда не становились активистами, бригадирами или завхозами, так как эти должности считались «козлячьими». Наиболее упрямые и дерзкие из блатных гордо именовались «отрицалами» – это были арестанты, открыто бравирующие своим демонстративным неподчинением администрации. Работать на «промке» или горбатить на хозяина «отрицалам» «западло», выполнять правила внутреннего распорядка тоже «западло», для «отрицал» лучше месяцами не вылазить из ШИЗО(штрафной изолятор), чем в чем-то уронить свой статус – ведь в преступной среде авторитет зарабатывается долго и мучительно, а потерять его можно из-за любого неосторожного поступка или даже слова. Именно «блатные» зачастую реально заправляют положением вещей на зонах, и тогда такие зоны именуются «черными». Подобное управление, кроме прочих методов, осуществляется с помощью идеологического воздействия на основную массу арестантов, то есть на «мужиков». Авторитетные воры, в случае необходимости, могут спровоцировать массовые акции неповиновения заключенных и даже поднять их на бунт. Для администрации подобные инциденты весьма нежелательны. Конечно, в любом случае, зековский бунт будет подавлен усилиями спецназа ГУИН, но зато в результате, в ходе обязательных в таких случаях проверок «сверху», на местах могут полететь головы, а ломать свою карьеру не хочется никому. Именно поэтому администрации зачастую предпочитают договариваться с авторитетными блатными, и здесь открываются широкие возможности для торга как для одной, так и для другой стороны.

В противовес «черным зонам» существуют еще и «красные зоны». Там особо ретивыми администрациями влияние «блатных» сведено до минимума, и достигается это во многом с помощью самих заключенных – так называемых активистов, или на тюремном жаргоне «козлов». Активисты пользуются на зонах определенными и весьма существенным привилегиями и, как правило, выходят на волю намного раньше положенного им срока по условно досрочному освобождению, УДО. Кстати, для «правильного бродяги», в отличии от мужика или того же «козла», выйти с зоны по условно-досрочному – это тоже западло. Между активистами и «блатными» на зонах всегда происходило глухое противостояние, которое нередко выливается в открытые кровавые стычки.

Выбирать между «черной» и «красной» зонами – это все равно что, по меткому выражению классика, выбирать, на каком именно дереве тебя должны повесить, но обычному арестанту, как правило, лучше жилось на «черных зонах». Бездушный административный аппарат на зонах всегда стремится максимально закрутить гайки и низвести арестантов до состояния тупого рабочего быдла. Администрации тюрем и зон в абсолютном большинстве случаев нет дела до истинной виновности или невиновности сидельцев. Раз ты попал в места заключения, значит, ты априори преступник и с тобой будут обращаться соответствующим образом. Почему-то у нас считается, что человек, осужденный на лишение свободы за какое-либо преступление, ограничением этой самой свободы наказан недостаточно, и с ним можно обращаться как с бессловесной скотиной, хотя даже со скотиной нормальные хозяева зачастую обращаются лучше. Такое положение дел, естественно, вызывает ответную ненависть со стороны заключенных по отношению к тюремным властям. Это два антагонистичных мира, страстно ненавидящих друг друга, но волею судеб не могущих существовать один без другого. Исключения и с той и с другой стороны, когда тюремщик просто хорошо выполняет свою работу и не приносит туда ничего личного, а заключенный понимает, что у тюремщика такая работа и ее все равно должен кто-то делать, встречаются очень редко. Вот тут-то и получается конфликт интересов. На «черных зонах» блатные сплачивают основную массу арестантов для решения каких-то общих бытовых проблем, заодно, естественно, не забывая и свои интересы, но в итоге всем заключенным от этого бывает лучше. Можно условно сказать, что блатная верхушка в местах заключения выполняет роль своеобразного профсоюза, по мере возможностей отстаивающего права заключенных. Ведь те же самые воровские понятия, которыми наши средства массовой информации частенько любят попугать неискушенного обывателя – это просто свод правил человеческого общежития для очень разных по своей сути людей, вынужденных долгое время находится бок о бок в нечеловеческих условиях. Понятия позволяют отнюдь не самым лучшим представителям человеческого общества не вцепляться по малейшему поводу один другому в глотку, а худо-бедно существовать рядом друг с другом, и это в состоянии постоянного стресса, при жизни полной лишений и неудобств, в закрытых помещениях или на закрытых территориях. В этих понятиях нет ничего ужасного, наоборот, они не позволяют физически сильному беспредельщику с одной извилиной в мозгу установить кулачное право решения всех проблем. Они не позволяют отнимать ничего силой, не позволяют безнаказанно унижать чужое достоинство, провозглашая формальное равенство всех «честных арестантов». Конечно, как и любые правила, воровские понятия не идеальны и зачастую более изощренный и хитрый ум толкует их весьма своеобразно, переворачивая все в свою пользу. Но при этом у того, кто считает, что с ним поступили несправедливо, всегда есть право апелляции к «третейскому суду» – смотрящему или к вору, решение которых, по-любому, будет более справедливым, чем решение заинтересованной стороны. Так вот, на «красных зонах» влияние такого вот воровского противовеса неправомерным действиям со стороны администрации сводится к минимуму. Активисты, поддерживающие порядок среди заключенных, полностью зависят от своих хозяев, и поэтому они не будут отстаивать ущемленные интересы основной массы заключенных, предпочитая ограничиваться решением только своих «шкурных» проблем.

С началом перестройки, во всей разваливающейся на глазах империи в криминал табунами пошли образованные и физически развитые молодые парни, поддавшиеся психологии большого хапка. Получить все и сразу стало навязчивой идеей для многих вчера еще вполне благопристойных молодых парней – бывших комсомольцев, активистов, отличников боевой и физической подготовки. Разочаровавшись в социалистической идеологии, они потеряли и нравственные ориентиры, а жажда денег и власти оказалась сильнее морального кодекса строителя коммунизма. Как правило, уважаемые «блатные» на воле избегали деятельности, связанной с физическим насилием. Они совершали мошенничества, кражи, угоны и прочие преступления, не связанные с причинением вреда здоровью терпилы. Убийцы и грабители в воровской среде обычно особым авторитетом не пользовались и зачастую использовались только в качестве «торпед» для решения силовых вопросов. Новая бандитская волна, захлестнувшая всю страну, наоборот, сделала ставку на насилие и рэкет. Зачем шарить по карманам в трамваях и обносить квартиры, когда можно облагать данью магазины и рынки? Зачем выдумывать сложные мошеннические комбинации, когда можно брать под контроль целые коммерческие банки, или, проведя своих людей в органы власти, гигантской пиявкой присосаться к госбюджету. Новые криминальные лидеры, с одной стороны, сделали криминальный промысел своей профессией, а с другой стороны, не признавали воровских законов. Старое противостояние «бандитов» и «воров» обрело новый смысл, потому что новая преступная волна, в своей основной части, была именно бандитской. В новых жизненных реалиях, на воле бандиты стали одерживать верх. Они не были связаны никакими условностями и ограничениями, могли запросто общаться с продажными чиновниками и милиционерами, обеспечивая себе мощное прикрытие со стороны власти. Они очень часто прибегали к прямому физическому уничтожению конкурентов, если переговоры заходили в тупик. И самое главное, они получили в свои руки большие финансовые ресурсы, которые открывали им намного более широкие возможности, чем у традиционной преступности. Воры, конечно же, тоже стали приспосабливаться к новой реальности, меняя сложившиеся за десятилетия стереотипы, но делали они это гораздо медленнее, чем новое зубастое поколение криминальных авторитетов.

Но уж где воры могли дать фору бандитам, так это в местах заключения. Образовавшаяся за семь десятков лет советской власти система взаимоотношений между заключенными в местах лишения свободы была выстроена именно ворами и заточена под них. С началом перестройки, в тюрьмы и исправительно-трудовые учреждения стали массово попадать бандиты новой волны. В основном это были рядовые «быки», «отмазывать» которых от их весьма немалых сроков никто и не собирался. Бригадирам легче было набрать новую «пехоту», благо желающих пополнить ряды бандитских бригад было хоть отбавляй. Каким бы ни был авторитетным у себя в бригаде бандит, попадая на зону, что рано или поздно случается почти с каждым вставшим на криминальную дорожку, он оставался в одиночестве. Любой одиночка, даже самый дерзкий и сильный – это ничто перед организацией. В системе управления исполнения наказаний, воры сумели создать именно свою организацию со всеми ее атрибутами: идеологией, четкой иерархией, отлаженной системой связи и весьма существенными денежными ресурсами, в так называемых «воровских общаках». Авторитета воровской организации добавляла великолепно отлаженная ворами система исполнения наказаний. В какое бы место ни забросила судьба приговоренного этой организацией, вслед за ним дойдет малява с «постановой» на этого человека, и на новом месте обязательно найдутся желающие привести приговор в исполнение. Как правило, исполнители воровских приговоров – «торпеды», которые идут на это ради поднятия своего авторитета среди заключенных, но бывают случаи, когда приговор исполняет обычный зэк, проигравшийся в карты или по другой причене попавший «в обязалово перед обществом».