Чтение онлайн

— Ваше высочество! Я буду говорить правду о моем неприятеле. Эдуард беспечен и сластолюбив, когда все вокруг него тихо; но лишь только почует он опасность, вы увидите в нем всю бодрость откормленного коня. С другой стороны, Людовик, который редко не находит средств для достижения своей цели, решился употребить все усилия, чтобы заставить английского короля переплыть обратно через море; и потому быстрота действий, великий государь, быстрота должна быть душой нашего предприятия.

— Быстрота действий, — повторил герцог Бургундский, — хорошо, я отправлюсь с вами; вы при мне сядете на корабли; вы получите храбрых, испытанных воинов, каких нигде нет, кроме как в Артуа и в Геннегау.

— Извините еще раз, ваше высочество, нетерпение утопающего несчастливца, который умоляет о скорейшей помощи. Когда мы отправимся к берегам Фландрии, чтобы приступить к выполнению этого великого предприятия?

— Ну… через две недели или, может быть, дней через семь; словом сказать, как только я порядком проучу эту шайку воров и разбойников, которые, поселившись на вершинах Альп, производят на наших границах запрещенный торг, мошенничество и грабеж.

— Ваше высочество, конечно, изволите говорить о союзных швейцарцах?

— Да, так называют себя эти грубые мужики. Они, подобно сорвавшейся с цепи дворовой собаке, пользуясь своей свободой, губят и рвут все, что попадается им на дороге.

— Я проехал через их страну из Италии и слышал, что кантоны намереваются отправить послов, чтобы испросить мира у вашего высочества.

— Мир! — вскричал Карл. — Очень миролюбивым образом поступили их посланники, воспользовавшись бунтом жителей Ла-Ферета, первого укрепленного города, который лежал на их пути: они взяли его приступом, захватили Арчибальда фон Гагенбаха, который мною был поставлен комендантом крепости и губернатором всего того округа, — стало быть, действовал во всем от моего имени, а они осмелились осудить его и казнили на торговой площади!.. Такая обида должна быть наказана, сир Джон де Вер; и если в настоящий момент, говоря с тобой об этой обиде, я, как ты видишь, не предаюсь тому ужасному гневу, который она, эта обида, должна возбуждать во мне, то это оттого, что я уже приказал повесить подлых бродяг, выдающих себя за посланников.

— Ради Бога, ваше высочество!.. Государь!.. — вскричал англичанин, бросаясь к ногам Карла. — Ради вашей собственной славы и ради мира всего христианства отмените этот приказ, если он, действительно, вами отдан!

— Что значит это участие? — спросил герцог Карл. — Какая тебе нужда до жизни этих людей, кроме разве того, что эта война может замедлить на несколько дней исполнение твоего плана?

— Она может совершенно его разрушить, — сказал граф. — Выслушайте меня, государь… Я проехал с этими людьми часть моей дороги.

— Ты?! — ты был спутником подлых швейцарских мужиков?! Должно быть, несчастье слишком уж смирило гордость английских вельмож, коль скоро они выбирают себе таких товарищей.

— Я случайно попал к ним, — сказал граф. — Некоторые из них благородного происхождения, и я так уверен в их миролюбивых намерениях, что готов сам быть за них порукой.

— Клянусь Богом, милорд Оксфорд, вы делаете им слишком много чести, вызываясь быть посредником между ними и мной! Позвольте мне вам заметить, что я и то довольно снисходителен, позволяя вам, из уважения к нашей старой дружбе, говорить о ваших собственных английских делах. Мне кажется, что вы могли бы избавить себя от труда объявлять мне ваше мнение о таких вещах, которые вас вовсе не касаются.

— Повелитель Бургундии, — возразил Оксфорд, — я находился под твоими знаменами при Париже и имел счастье спасти тебя на Монлерийском сражении, когда ты был окружен французскими солдатами…

— Мы этого не забыли, — сказал герцог, — а что мы помним еще твою услугу, доказывается тем, что мы позволяем тебе так долго защищать дело этой шайки бездельников и просить об избавлении их от заслуженной ими виселицы единственно на том лишь основании, что они были спутниками графа Оксфорда…

— Нет, государь. Если я прошу не лишать их жизни, то это потому, что они посланники мира и что они не принимали никакого участия в преступлении, на которое вы гневаетесь.

Герцог начал ходить по комнате неровными шагами, в сильном волнении, нахмурив свои густые брови, сжав кулаки и скрежеща зубами, пока наконец он, по-видимому, решился и позвонил в стоящий на столе серебряный колокольчик.

— Конте! — спросил он у вошедшего своего царедворца. — Казнены ли эти горные бродяги?

— Нет еще, ваше высочество, но палач только ждет, чтобы священник приготовил их к смерти.

— Пусть они живут, — сказал герцог. — Мы выслушаем завтра, что они могут сказать в оправдание своего поступка перед нами.

Конте поклонился и вышел из комнаты. Тогда, повернувшись к англичанину, герцог сказал с невыразимым соединением величия и ласки, приняв на себя веселый спокойный вид:

— Теперь мы расплатились за все ваши одолжения, лорд Оксфорд, вы получили жизнь за жизнь, и для вознаграждения некоторого неравенства между размененными товарами вам дано шесть жизней за одну. Теперь я больше не буду обращать внимания, если бы вы опять вздумали упрекать меня падением с лошади при Монлери и хвастать вашими подвигами. Многие государи ненавидят людей, оказавших им важные услуги, но я не из таких, я только не люблю, чтобы мне об этом напоминали! Уф! Я почти задыхаюсь от усилия, которое я сделал над самим собой, чтобы отменить то, что я уже постановил. Эй, эй! Кто там есть! Дайте мне пить…

Вошедший оруженосец принес большую серебряную флягу, в которой вместо вина был настой из ароматических трав.

— Я такого горячего темперамента, — сказал герцог, — что врачи запрещают мне пить вино. Но ты, Оксфорд, не подлежишь этому запрещению. Ступай к твоему земляку Кольвену, генералу нашей артиллерии. Мы поручаем тебя его попечениям и гостеприимству до завтрашнего дня. А завтра у нас будет много дела, потому что я ожидаю ответа от моих дижонских ослов; притом же, благодаря твоему заступничеству, должен буду выслушать этих негодяев, швейцарских посланников, как они себя величают. Но перестанем о них думать. Ты можешь свободно говорить с Кольвеном, он, как и ты, приверженец Ланкастеров. Но слушай, не говори ни слова о Провансе, даже и во сне! — Конте! Отведи этого английского вельможу в палатку Кольвена.

— Ваше высочество, — отвечал Конте, — я уже оставил сына этого господина у генерала Кольвена.

— Как! Сын твой, Оксфорд! Он здесь, с тобой? Что же ты мне об этом ничего не сказал? Достойный ли он потомок вашего древнего рода?

— Я горжусь тем, что могу полагать так, государь. Он был верным товарищем всех моих странствий и опасностей.

— Счастливый смертный! — произнес герцог со вздохом. — У тебя есть сын, Оксфорд, который делит с тобой нищету и злополучие; у меня нет никого, с кем бы я мог разделить мое величие и кто бы мог быть его наследником.

— Вы имеете дочь, государь, — отвечал де Вер, — и нужно надеяться, что она выйдет замуж за какого-нибудь могущественного принца, который будет подпорой вашего высочества.

— Никогда! Клянусь святым Георгием, никогда! — отвечал герцог решительно и отрывисто. — Я не хочу иметь зятя, который через супружество с дочерью будет добиваться короны отца ее. Оксфорд! Я говорил с тобой откровеннее, чем я привык, но есть люди, которых я считаю достойными доверенности, и ты у меня в числе их, сир Джон де Вер.