Чтение онлайн

Ежедневный рацион питания каролинского солдата, согласно регламенту военного комиссариата, предполагал выдачу 850 граммов мяса, 850 граммов хлеба, 2,5 л питья, 200 граммов масла или сала, 500 граммов каши или гороха, соль и 2 гроша на вино и табак. В описываемый нами период нормы питания снизились до 500 граммов хлеба, 50 граммов рисовой крупы, 300 граммов свежей говядины, 150 граммов солонины, 100 граммов сыра, килограмма картофеля, 15 граммов кофе, 40 граммов сахара и 20 граммов соли. Потом тенденция к снижению будет продолжаться до тех пор, пока армия не выберется на Украину. Временами шведы, вторгаясь на территорию, опустошенную русскими войсками, будут испытывать настоящий голод. Карл XII лично следил за питанием солдат, и солдаты верили, что какие бы неблагоприятные условия с провиантом для армии ни складывались, король всегда что-нибудь добудет.

Под Могилевом литовский запас пропитания закончился, и шведы стали пополнять свои продуктовые резервы как за счет поборов с населения, так и за счет трофеев, доставшихся при Головчине в виде части обоза русских. Но под Могилевом уже побывала русская армия, и шведам «обломилось» не так много. Между тем в каждом шведском пехотном полку в среднем насчитывалось 50 человек нестроевого состава (прислуга), 350—360 кучеров, 100 офицерских денщиков и 437 лошадей, из которых более 400 были тяжеловозами. В кавалерийских полках обозное хозяйство было не меньше, чем в пехотных. Таким образом, получалось, что кроме 35 тысяч военнослужащих строевой службы приходилось кормить еще около пяти тысяч «нестроевиков» и добывать фураж в среднем на 35 тысяч лошадей.

В русском походе шведам было страшно непривычно и непривычно страшно. Враждебное население, враждебная природа делали свое дело, и боевой дух постепенно и незаметно стал испаряться. Некоторые из шведов ударились в мистику, как, например, братья-гвардейцы Анкархъельмы, получившие в походе прозвище Предсказатели. Старший из них по Книге Откровения прочел, что поход Карла в Россию будет неудачным, а чтобы подтвердить свое искусство предсказателя, он нагадал своему брату и нескольким его товарищам смерть в бою под Головчином. Когда же спросили, что будет с ним самим, он ответил, что будет ранен и умрет от ран. Все эти предсказания якобы сбылись в точности. В это же время в шведской армии появился некий архивариус Кориландер, который, как ни странно, получил аудиенцию у самого Карла (вероятно, не без помощи графа Пипера) и предсказал ему, что скоро он в сопровождении немногочисленной свиты окажется в Турции... Король, говорят, не поверил и прогнал предсказателя прочь.

В шведский лагерь неожиданно прибыл прусский генерал-адыотант Д. Н. фон Зильтман, попросивший разрешения сопровождать шведскую армию в русском походе. На Карла XII произвело впечатление, что пруссак добирался до Могилева самостоятельно, к тому же он был хорошим знакомым Реншёльда, и король просьбу его уважил [129] .

В середине мая генерал Левенхаупт вернулся в Ригу из штаб-квартиры в Радошковичах, а 13 июня он получил королевский приказ на выступление. Пока ему в качестве конечной точки маршрута был указан город Березина-Пажовская на реке Березине, играющей в русской истории роль своеобразного «бермудского» магнита, притягивающего к себе всех агрессоров и завоевателей.

Непонятно, из каких расчетов исходил Карл, оставляя на сложные сборы целого корпуса такой малый срок. Естественно, Левенхаупт ответил, что подготовительные мероприятия еще не закончены, и просил перенести срок выступления на более позднюю дату в июне 1708 года. С точки зрения Карла XII, задержка на две-три недели существенно роли не играла, и он дал на это согласие. 27 июня Левенхаупт окончательно определил маршрут следования, и в начале июля его корпус в составе 7500 человек пехоты и пяти тысяч кавалеристов и драгун наконец вышел из Риги. Сам Левенхаупт присоединился к нему лишь 8 августа.

Шведские историки отмечают, что Левенхаупт особо не торопился. Он, как утверждает Ф. Г. Бенггссон, якобы полагал, что лучше быть на первых ролях в Риге, нежели на вторых и третьих при короле Карле. Ко всему прочему, ему не нравилась идея совершенно «оголить» Лифляндию от шведских войск. Предлогом для своей задержки в Риге генерал якобы выбрал необходимость ожидания из Швеции амуниции и одного драгунского полка с севера. Лучше бы, указывают критики генерала, он поспешил к корпусу и позаботился бы о его быстрейшем прибытии в заданную королем точку.

О. Хайнтц и Э. Карлссон, наоборот, считают, что Левенхаупт не заслуживает подобных обвинений, ибо был поставлен в слишком тяжелые условия: в сжатые сроки в разграбленных и опустошенных русскими войсками провинциях собрать все необходимое. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что Левенхаупт отнесся к поручению короля со всей ответственностью и пунктуальностью. Он вернулся из ставки короля в Ригу в середине мая, а уже 13 июня 1708 года получил от Карла датированное 5 июня письмо с указанием в начале месяца трогаться в путь! Естественно, подготовка к походу была далеко не завершена, Левенхаупт попросил отсрочку и уже в конце июня выступил в поход. Низкие темпы передвижения Лифляндского корпуса — в среднем по 230 километров в месяц — помимо плохих дорог объяснялись дождливой погодой и тем, что с ним шел тяжелогруженый обоз, а качество лошадей-тяжеловозов оставляло желать лучшего. Ко всему прочему, утверждает шведский профессор Халлендорфф, специально изучавший поход Левенхаупта, генерал конечной своей целью считал не Березину-Пажовскую, а другую Березину, значительно ниже по течению одноименной реки, а это означало продвигаться часть пути по дороге, по которой уже прошла армия Карла. Впрочем, эта ошибка Левенхаупта вскоре была исправлена, как только он появился в корпусе, и маршрут скорректировали, но потери времени компенсировать было уже невозможно.

Другое дело, что у Левенхаупта душа к этому походу явно не лежала. Ему толком не объяснили стратегического замысла шведской армии, его несправедливо «дергали за рукав» и торопили с выступлением, и чуткая и тонко организованная натура «профессора в мундире», вероятно, уже улавливала какие-то слабые и пока не совсем внятные, но тревожные импульсы из космоса. Генерал был мистиком и верил в приметы.

В корпусе Левенхаупта появилась и другая беда, которую командующий признает сам: среди солдат и офицеров резко упала дисциплина. Полки и батальоны двигались, как им было удобно, и со стороны корпус был похож на цыганский кочевой табор, а не на воинскую колонну. Часть вины за это с Левенхаупта можно бы снять: он получил приказ везти с собой обоз с трехмесячным запасом провизии для всей армии, а поскольку этот запас считался неприкосновенным, то каждому командиру полка для прокорма своих людей нужно было изворачиваться и рыскать по округе в поисках еды и фуража. Это был хороший предлог для мародерства, и многие офицеры пустились во все тяжкие. «Интеллигент» Левенхаупт не хотел, да и не мог бороться с «...вредными последствиями единовластия и горькими плодами людской злобы», и пустил все на самотек.

Пока в июле, августе и сентябре 1708 года Лифляндский корпус ползал по лесам и болотам Литвы, нахождение армии Карла под Могилевом становилось все более проблематичным, потому что в округе буквально все было съедено. В ставке же короля полагали, что Левенхаупт должен скоро подивиться, а его все не было и не было. К тому же русские казаки и калмыки постоянно тревожили армию своими неожиданными налетами и шведы несли потери в людях и имуществе. Так, 4 августа в журнале уже цитированного нами гвардейского полковника К. М. Поссе появилась запись о том» что калмыки «...переправились через Днепр и украли 30 битюгов из обоза Его Превосходительства фельдмаршала Рентшёльда», а запись следующего дня свидетельствовала уже о том, что калмыки хорошо изучили беспечный нрав шведских конюхов и «...опять переплыли реку и увели с собой 12 лошадей из конюшен Его Величества и двора, которые бродили без присмотра». Кто-то за это упущение был примерно наказан!

С учетом всего этого и за отсутствием сведений о Левенхаупте в августе назрела необходимость переменить дислокацию армии. Многие наши историки гадали и высказывали разные предположения относительно того, почему Карл XII не остался ждать в Могилеве подхода корпуса Левенхаупта.

Ближе всех к правде, как нам кажется, оказался Н. И. Павленко. Он полагает, что изменить утвержденные самим королем планы пришлось по воле внешних обстоятельств, из которых на первом месте стояла проблема пропитания армии.

В Могилеве считали, что для преодоления расстояния между Митавой и Могилевом, равного 68 шведским милям (около 700 километров), Левенхаупту при средней скорости передвижения 15 километров в сутки требовалось не более полутора месяцев, то есть к 22—25 августа он должен был быть у цели. Между тем 15 августа о нем не было ни слуху ни духу, и Карл отдал приказ переходить через Днепр и двигаться несколько юго-восточнее Смоленской дороги, которую блокировала армия Петра. Карл снова задумал обход левого фланга русских с южного направления. Если в Европе Карл был больше тактиком и всегда шел «на вы», то теперь он все чаще стал интересоваться стратегией. Несомненно, российские просторы и неисчерпаемые по сравнению со Швецией ресурсы, несмотря на слабое, по его мнению, состояние армии противника, все больше внушали ему уважение.