Чтение онлайн

— Когда-то Венецианская республика была могущественным государством. Когда-то. — Лука увидел, как кое-кто из сенаторов заерзал на своих местах. Другие обменялись взглядами и жестами, значения которых Лука пока не мог понять. — Когда-то турки трепетали при одном только виде флага с изображением льва на наших судах. А теперь? А теперь пираты Алжира, Туниса и Триполи злорадно потирают руки в ожидании еще одной делегации, которая привозит им венецианское золото в уплату за то, чтобы венецианским судам было разрешено проследовать в их водах. Мало того, вопреки своим же обещаниям они требуют с нас выкуп.

— Республика подписала с ними договоры, — высоким, пронзительным голосом возразил дож.

Лука выдержал усталый взгляд старого дожа и постарался не поддаться жалости.

— Прежде мы постыдились бы даже рассматривать эти договоры.

Ропот прокатился по залу, но дож жестом длинной худой руки потребовал тишины.

— Сейчас Республика, бывшая когда-то королевой морей, вынуждена ежегодно платить шестьдесят тысяч дукатов только за то, чтобы ее суда могли беспрепятственно плавать по этим самым морям. И при этом ее корабли подвергаются риску нападения и ограбления. Они перевозят и ваши товары, синьоры, так что вам ли не знать об этом. Почему же венецианский флот этому не противостоит, спросите вы. Тот самый флот, что побеждал при Мореа, и Константинополе, и Лепанто. Я вам скажу почему. Все, что осталось от этого флота, — несколько устаревших и изрядно потрепанных судов. Я приехал в Венецию в качестве эмиссара адмирала Анджело Эмо, которого вы все знаете как честного человека и опытного флотоводца. Он просит дать ему несколько кораблей и десять тысяч матросов. Тогда у Венеции появится шанс вернуть себе былое могущество. Девиз благородного Анджело Эмо — «Если я и паду, то не на колени». Не мешало бы и Венеции считать этот девиз своим.

Лука склонил голову в знак того, что его речь окончена.

Недолгая тишина была взорвана бурей негодования.

— Прошу тишины. — Голос дожа дрожал, но его положение требовало уважения к его словам, и зал утих. — Лука Дзани, мы благодарим вас за ваше красноречие. Мы обсудим то, о чем вы нам рассказали, и дадим вам знать о нашем решении.

— Когда, ваше превосходительство?

— В свое время.

— Со всем уважением к вам, ваше превосходительство, позвольте заметить, что время — это товар, которого у нас уже нет.

— В моем возрасте это действительно так. У вас же его более чем достаточно.

— Я имею в виду Венецию, ваше превосходительство. — Сделав паузу, Лука добавил: — Мне бы не хотелось нести гроб на похоронах Республики.

— Вы слишком далеко заходите, — сухо сказал дож и жестом приказал стоявшим у входа в палату стражникам открыть двери. — Можете идти.

Лука сошел с кафедры и направился к выходу, вглядываясь по пути в лица тех, кто только что со вниманием слушал его. Им предстояло принять решение, но по их лицам нельзя было понять, солидарны ли они с Лукой.

Но одно он по крайней мере понял. То, что предлагал сделать человек в черно-золотой маске, будет не предательством, не государственной изменой, а лишь последней возможностью спасти Венецию от неминуемой гибели.

Выйдя из здания Сената на площадь, Лука с удовольствием вдохнул свежий, солоноватый воздух лагуны.

Атмосфера Сената всегда казалась Луке гнетущей. Особенно потому, что он знал, что скрывается за величественным залом с его расписным потолком, позолоченной лепниной и обшитыми деревом стенами: за ними начинались темные коридоры, ведущие в камеры пыток. Под свинцовой крышей находились камеры, в которых заключенные зимой замерзали от холода, а летом задыхались от жары. На уровне канала располагались темные и сырые узилища, в которых заключенные тонули во время приливов.

Октябрьское солнце пригревало, утренний туман над каналом уже рассеялся. Лука бодро шагал к пристани, где его поджидал Томмазо. Неожиданно ему почудилось, будто кто-то прикоснулся к его груди чуть повыше сердца.

Кьяра. Он оглянулся, будучи совершенно уверен, что увидит ее где-то рядом. Но ее не было. И в то же мгновение место, к которому только что, как ему показалось, прикоснулась рука Кьяры, стало холодным как лед. Лука сорвался с места и опрометью бросился к пристани, спотыкаясь и путаясь в полах плаща.

— Скорей, Томмазо, — крикнул он, с размаху прыгнув в гондолу, так что она опасно накренилась. — Домой, Томмазо, и побыстрей.

Едва гондола причалила ко дворцу, Лука выпрыгнул на мокрые камни, на ходу срывая с себя плащ и парик.

У Кьяры подкосились ноги, и она упала на верхней ступеньке лестницы, еле удержавшись, чтобы не скатиться вниз. Она отдохнет всего минутку, подумала Кьяра, а потом встанет. Девушка легла на бок и прислонилась щекой к прохладному мрамору.

Шум шагов застал ее врасплох. Она с трудом встала, но он уже был рядом. Он так крепко схватил ее за плечи, что она закричала и попыталась вырваться.

— Что случилось? Куда ты собралась?

— Отпусти меня!

На крик сбежались слуги. Горничные, лакеи в ливреях, экономка как зачарованные смотрели на них со всех сторон.

— Кьяра! — Она смотрела на Луку испуганными глазами, и он понял: случилось что-то ужасное. Она в панике. У нее самая настоящая истерика. — Послушай меня!

— Нет! — закричала она, закрывая глаза. Но, даже крепко зажмурившись, она видела его в ореоле света. Ее отчаянный крик предназначался не только видению, но и стоявшему перед ней человеку.

Ей удалось наконец освободиться. Какое-то мгновение она балансировала на краю ступеньки, а потом покатилась вниз по лестнице.

Лука сидел на краю постели и держал безжизненную руку Кьяры. Она выглядела так, словно просто спит. Но вот уже почти неделю она лежала неподвижно, с закрытыми глазами.

Врачи только качали головами, не зная, что с ней. У нее были лишь незначительные ушибы и царапины. Кости были целы. Ее грудь вздымалась так незаметно, как будто она вовсе не дышала.

Она где-то далеко, спасается в каком-то укромном месте, думал Лука. Ее полная неподвижность была укором ему. Он так остро чувствовал свою вину, что ему больно было смотреть на девушку. Но он заставлял себя снова и снова открывать глаза.

Почему? — повторял он про себя, как молитву. Почему она боролась с ним из последних сил? Откуда этот испуг в ее глазах?

Лука всегда был человеком действия. Нынешнее чувство беспомощности угнетало его. Сидеть и ждать было невыносимой мукой.

Он был неправ, удерживая ее силой. Все равно что запереть в клетку вольную птицу. Может, сидя взаперти, она немного тронулась умом? Поэтому так отчаянно пыталась вырваться?

Если это так, значит, получается, что он сам столкнул ее с этой проклятой лестницы. Значит, он виноват во сто крат больше. Он не раз испытывал страсть к женщинам. Но сейчас это было не просто вожделение. Кьяра нужна ему, как никакая другая женщина не была нужна до сих пор. И если он ее отпустит, в душе образуется пустота, которую ни одна женщина не сможет заполнить.